Руслан Ерофеев – Человек с чужим лицом (страница 27)

Казарин, затаив дыхание, прочел:

«Се пентаграмма, сирѣ чь пентакль — магическiй знакъ, потребный во многихъ колдовскихъ ритуалахъ, въ томъ числѣ и главнымъ образомъ — для вызыванiя в нашъ мiръ злыхъ духовъ. Сей символъ легко изображаемъ посредствомъ линейки и циркуля. Допрежь всего очертите окружность, затемъ установите иглу циркуля, оставленнаго на той же ширинѣ, на оную окружность въ любомъ потребномъ вамъ мѣсте и зделайте двѣотмѣ тки. Потомъ поставьте иглу на нихъ и зделайте еще двѣ отмѣ тки. Такимъ образомъ, вмѣсте съ точкой, въ которую вы допрежь всего устанавливали иглу циркуля, на окружности у васъ будетъ пять точекъ. Соедините ихъ прямыми линiями межъ собой. Лучше потратить болѣ е усилiй, но зделать все линiи ровными. Ежели вы рѣшитесь все же провести ритуалъ вызова Дiавола посредствомъ кривой пентаграммы, послѣдствiя могутъ оказаться зѣло печальными для васъ. Опытныя маги утверждаютъ, что рисовать пентаграмму Дiавола слѣдуетъ собственною кровiю въ ночь, когда Луну на небе не видно».

На секунду Казарину показалось, что козел в пентаграмме издевательски подмигнул ему. Ну, конечно, его визави обо всем позаботился: «точки смерти» выбраны идеально, и линии между ними вычерчены безупречно.

«Не секретъ, что допрежъ вызова Дiавола магъ непременно рисуетъ пентаграмму на земле, — продолжил Казарин продираться через «еры» и «яти» старорежимной орфографии. — Ежели вы намерены вызвать Дiавола, то к сему ритуалу надобно серюзно и долго приготовляться. Запаситесь свечами изъ топленаго чернаго сала, кои надобно воскурить въ каждомъ изъ пяти угловъ пентаграммы. Для более действенного вызова духа следуешь принесть на каждомъ изъ пяти угловъ кровавую жертву. Жертвенными животными могутъ служить голуби, кролики, черныя петелы. Въ исключительныхъ случаяхъ возможны человечѣскiя жертвоприношенiя».

Вот все и встало на свои места. В одно мгновение замысел преступника явился перед Казариным во всей его ужасающей наготе — словно внезапно включили свет в борделе во время облавы.

Въ исключительныхъ случаяхъ возможны человечѣскiя жертвоприношенiя».

В исключительных случаях, чтобы вызвать дьявола, возможны человеческие жертвоприношения. Если их совершить в пяти углах пентаграммы — древнее Зло придет в мир людей.

В четырех местах уже принесены кровавые жертвы. Осталась пятая. Последняя. И он знает, где место жертвоприношения. А еще он знает, кто будет этой жертвой. Он — Артем Казарин. Его уже ждет человек в маске зверя. Почему именно его — Артема, когда в плену у Зверя, судя по всему, еще десятки жертв? Ответить на этот вопрос он не мог, но нутром чувствовал, что все произошедшее с ним — часть грандиозного и страшного замысла.

Он снова перевел глаза на страницу старинного фолианта и прочел:

«Опытныя маги рекомендуютъ не тратить всю свою энергiю непосредственно на самъ ритуалъ вызова Дiавола, вѣдь вамъ понадобится сила, дабы вернуть Сатану в потустороннiй мiръ. Ежели вдругъ что-либо пойдетъ неправильно, вамъ надобно быть готовымъ къ тому, что нужно отправить его обратно».

Он готов. Он отправит тварь обратно в преисподнюю, откуда та уже высунула свою отвратительную морду У него хватит и энергии, и смелости. Он принимает вызов, брошенный ему Зверем.

Казарин был преисполнен решимости одержать победу в схватке с нелюдем. Он не даст сделать из себя послушную овцу, безропотно идущую на заклание. Он разгадал загадку Зверя — а значит, он предупрежден и, как следствие, вооружен. Вооружен знанием. Да и иного выхода, кроме как победить, у Артема не было. Замкнуть пентаграмму вызова своей собственной особой никоим образом не входило в его планы. Он должен сделать все, чтобы не пустить в мир исчадие ада. Казарин хотел было засунуть бумаги и книги в сейф, но внезапно передумал.

— Перед ядерным взрывом полы не моют… — проговорил он и с трудом отыскал на заваленном макулатурой столе телефонный аппарат. Снял с рычагов трубку. Нужно было вызвать служебную машину, чтобы отправиться на место рандеву со Зверем. Откладывать встречу не имело смысла.

Но в трубке не оказалось гудка. Он понажимал на рычаги, снова послушал — ничего не изменилось. Казарин сидел за столом, тупо уставившись на мертвую трубку, не в состоянии сообразить, что телефон попросту не работал. Он вздрогнул, когда резко распахнулась дверь кабинета. На пороге выросли две личности в штатском трудноопределимого возраста. Тот, что пониже, был главным, по каким-то неуловимым признакам угадал Артем. Мелкий сделал несколько семенящих шагов вперед и не очень сильно, но болезненно ударил Казарина кулаком по зубам. На пентаграмму с мордой Сатаны закапали откуда-то красные капли — кажется, незваный гость разбил Казарину губу.

— Звонишь, падла? — Звуки, которые раздались из пасти мелкого, воняли дешевым куревом и чесноком. — Я те позвоню!

За этим последовала новая серия ударов. К избиению Артема подключился и товарищ мелкого. Последнее, что успел заметить Казарин, падая на пол, — это нарядные огоньки новогодней елки, весело подмигнувшие ему из окна чьего-то кабинета напротив. Но это был уже не его праздник. Артем распластался возле стола, и его продолжили пинать ногами. Он успел заметить, что ботинки у обоих ночных визитеров были одинаковые — форменные, хотя и разного размера: у мелкого — примерно тридцать шестого, а у его долговязого товарища — пожалуй, никак не меньше сорок пятого. От одного из ударов большим ботинком у Казарина, кажется, хрустнуло ребро.

Длинный пинал увлеченно и размеренно, с залихватским уханьем, исходящим откуда-то из глубины его крупногабаритной утробы. Низенький, напротив, бил как-то нервно, аритмично, мелкими торопливыми тычками.

— Ну, хорэ, хорэ! Охолонись! — урезонил наконец коротышка своего рослого компаньона, когда Казарин почти начал терять сознание от боли.

— Да похер! — парировал тот хриплым басом заядлого курильщика. — Спишем на сопротивление при задержании!

Еще один молодецкий удар носка здоровенного ботинка пришелся Казарину точно в висок, погрузив его в вязкую немоту беспамятства.

Глава 24

Закон минного поля

Главный герой брезгует идти на совет нечестивых, слушает сладкоголосое пение, от которого слипаются ушные раковины, а то и что похуже, безуспешно борется с ретроградной амнезией и узнаёт, что бывает за чрезмерную любовь к уставу.

Брыкавшуюся девку подняли к окну на руках, по ходу дела срывая с нее одежду, и силой раздвинули ей ляжки. Она упиралась как могла, но супротив дюжины крепких возрастных баб силы были явно не равны. Окна женского корпуса хорошо просматривались из здания напротив. Тут, у такого же забранного решеткой окошка, толпилось не меньше двух десятков ухмылявшихся мужиков. Из-за спин было не видно, но Артем знал, что уже вовсю работают «кожаные приводы».

Лишь три человека в пятиместной камере, в которую, словно сельдь в бочку, набилось стараниями тюремного начальства больше двадцати зэков, не участвовали в этой коллективной, хотя и несколько односторонней оргии. Кроме Казарина, на дальних нарах безразлично скучал крепкий парень. Артем уже обратил внимание на искусно выполненную синюю татуировку на его предплечье: купол парашюта, а на стропах болтается череп, и под ним надпись: «Asadabad»[23].

«Тушка — как у Сталлоне», — с невольной завистью подумал Казарин, который смотрел однажды у кого-то в гостях на «видаке» запрещенный в СССР заграничный фильм «Рэмбо».

Третьим «сидельцем», которого никоим образом не интересовал «спектакль» в окне напротив, оказался невысокий, деликатного сложения плешивый субъект. Он был облачен в роскошный шелковый халат с драконами и возлежал на настоящей кровати с бронзовыми шишечками, установленной между шконками. Лысый томно зевал, прикрывая рот ладошкой, и изредка накручивал ручку патефона. Из него в плотную атмосферу камеры, отравленную миазмами немытых тел и вонью параши, врывалось сладкоголосое пение, будто долетавшее из иной, счастливой и беззаботной жизни:

Когда простым и нежным взором Ласкаешь ты меня, мой друг, Необычайным цветным узором Земля и небо вспыхивают вдруг[24].

Казарин брезгливо поморщился: слащавый голосок певца резал уши. В последние месяцы в голове Артема играла совсем другая музыка:

Суда не помню — было мне невмочь, Потом — барак холодный, как могила, — Казалось мне — кругом сплошная ночь, Тем более что так оно и было[25].

Да, так оно и было: сплошная ночь, в которой словно при вспышках фар мелькали отдельные сцены. Вот Артем, одуревший от постоянных побоев, долбится лбом в стены, тщетно ища в камере с четырьмя углами — пятый; и ерзающий в гортани шланг, через который принудительно запихивают пищу в объявившего голодовку арестанта — его нарочно дергают, чтоб было больнее… Вот он подписывает явку с повинной, баюкая на коленях сломанную следователем руку. Вот в спецприемнике собирает с пола выбитые зубы после того, как попробовал подать прокурору жалобу на несправедливость следствия. А вот, уже после оглашения приговора, слушает адвоката, юркого чернявого дядьку, который убеждает подать «касатку»[26] — но слушает так, для вида, потому что уже знает, что ничего никуда подавать не станет. Да и бесполезно это. Только в глупых книжках добро всегда побеждает зло, а в жизни — добро подыхает в корчах, а зло стоит, расставив ноги, и с хохотом мочится в его могилу.