Руслан Ерофеев – Человек с чужим лицом (страница 20)
Артем взял папку из бледных дланей генсека и прочел ниже выцветших печатей с грифами «Секретно» и «Хранить вечно»:
«Дело № 47548 по обвинению гр. Казарина Сергея Ивановича…»
— Это уголовное дело вашего отца, товарищ Казарин, — печально сказал Андропов.
Глава 17
Бабочка по имени Лунц
Мать, которой Артем всегда верил больше, чем самому себе, обманывала его всю жизнь. Отец Казарина никогда не был «врагом народа».
Впрочем, это вопрос терминологии: кто народу враг, а кто — так. Но одно было ясно доподлинно из содержимого картонных корочек давнего уголовного дела: Казарин Сергей Иванович, 1916 года выпуска, беспартийный, был осужден отнюдь не по политическим мотивам.
В гостиничном номере фешенебельной «Советской» и позже, в поезде «Москва — Светлопутинск», Артем раз за разом вчитывался в подслеповатый машинописный текст и выцветшие чернила жухлых протокольных листов. И никак не мог поверить в то, что все, написанное там — правда.
Батюшка Артема, Сергей Иванович Казарин, никогда не состоял ни в каких антиправительственных объединениях и антипартийных группах, не был близок ни с троцкистами, ни с зиновьевцами. Возможно, он даже никогда в жизни не рассказал ни одного политического анекдота. Но зато однажды Казарин-старший завел в подсобное помещение на территории родного предприятия пятилетнюю дочку дворничихи и там надругался над ней. Малышка умерла в больнице от разрывов внутренних органов, и замять дело не удалось. Казарина-старшего лишили всех регалий — отняли даже награды, честно заслуженные в годы войны. Его признали вменяемым и сначала приговорили к расстрелу, но потом помиловали в честь какого-то очередного коммунистического юбилея — все же не шпион какой-нибудь, а нормальный извращенец. Дальнейшее Артем уже знал — если не считать того, что мать увезла его из любимого Питера в глухую провинцию, спасаясь не от НКВД, как он думал раньше, а от самого настоящего суда Линча, которому народ жаждал подвергнуть родственников выродка.
Казарин шелестел пропахшими плесенью желтыми листами, с одного из которых на него, Артема, смотрело его собственное лицо — только с короткой стрижкой и арестантским номером внизу. Листал — и думал: осталось ли в нем, Артеме, что-то от этого странного незнакомца, которого он совершенно не помнил, но чьи 23 хромосомы стали ему когда-то пропуском в земные измерения? Вопрос, конечно же, был чисто риторическим. Оставалось лишь в очередной — который уже! — раз констатировать шизофреническую непредсказуемость мира, отложить кафкианский бред в картонных корках в сторону и приниматься за текущие дела: ловить Занюхина. Как это делать, пока было не очень понятно. Казарин разослал повсюду ориентировки с его портретом — уже завтра они появятся в газетах, на стендах «Их разыскивает милиция» и в пухлых коленкоровых папках участковых уполномоченных. Но этого явно было мало.
А еще куда-то запропастился Лунц. Сотрудник Академии наук СССР Иванов проводил его с Ярославского вокзала столицы в родной Светлопутинск еще несколько дней назад. Но в Светлопутинске эксперта-криминалиста никто не видел. Скромный триумфатор как сквозь землю провалился. Видимо, запил на радостях от причастности к выдающемуся научному открытию, решил Казарин. Хотя за Цезарем Марковичем отродясь такого не водилось.
Лунц явился через два дня, под вечер. Он долго елозил босыми ступнями по кафелю, упираясь грудью в турникет на проходной областного УВД, будто не мог понять, что его держит. Наконец ленивый, как байбак, мент с поста охраны соизволил выпростать свои жирные чресла из кабинки. Лунца он не узнал. Да это было и немудрено: пойди опознай всегда подтянутого, с иголочки одетого джентльмена при бабочке в босом помятом субъекте с обмотанной окровавленными тряпками головой, облаченном в полосатый мешок от матраса с дырами для головы и рук. Поэтому еще более прогнозируемо было то, что охранец вытолкал странного мычащего посетителя из здания и спустил с крыльца прямо в сугроб. Лунц так и остался лежать там, возле нижней ступеньки, без движения. Сотрудники милиции брезгливо перешагивали через его тело, принимая эксперта-криминалиста за пьяного бродягу.
Лишь Стрижак наметанным глазом опознал в бомже, валявшемся возле крыльца УВД, своего пропавшего без вести друга. Он, конечно же, принялся тормошить Лунца, вопрошая, где же тот сумел так чудовищно надраться. В ответ старик посмотрел на Стрижака мутным взглядом и пробормотал нечто совершенно невообразимое:
— Я юдэ, герр анвайзер, у меня ниже желтого винкеля был пришит черный крестик, и я должен был умереть вместе с другими обитателями блока смерти!..
Стрижак ничего не понял, но на всякий случай поднял худосочное, почти невесомое тело старика из сугроба и попытался провести Лунца в здание. Однако тот вдруг совершенно обезумел. Кусался, царапался, один раз даже изловчился больно заехать костяшками пальцев Стрижаку в глаз, а вопил при этом так, что прохожие шарахались на другую сторону улицы:
— Господин надзиратель, я не хочу в газовую камеру сегодня, лучше отведите меня туда завтра! Я могу еще целые сутки проработать на благо Третьего рейха!
Вслед за тем Лунц запел скрипучим голосом на мотив «Хаба Нагилы»:
— «Арбайт махт фрай дурх крематориум нуммер драй!»
Стрижак почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. «Arbeit macht frei» — «Труд делает свободным». Подполковнику еще со школы было известно, что этот лживый лозунг висел во многих нацистских лагерях смерти. Также ему не составило труда припомнить убогие школьные знания немецкого языка и восстановить фразу, которую распевал Лунц, целиком:
«Труд делает свободным через крематорий номер три…»
Стрижак стряхнул оцепенение, решительно обхватил брыкающегося Лунца поперек туловища, прижав ему руки к корпусу, и таким макаром отнес его наверх, в приемную перед своим кабинетом. Все это время Лунц верещал про какой-то «винкель», которого у него почему-то нет, и поэтому, мол, его обязательно убьют. Лишь будучи посаженным на стул, старик немного расслабился и вдруг вцепился в канцелярские ножницы с зелеными пластиковыми колечками, которые лежали на столе у секретарши. Поняв, что в руках Лунца они не опасны, Стрижак оставил криминалиста в покое и стал наблюдать, что тот будет делать дальше. Лунц пошарил отсутствующим взглядом по столу, затем взял с него папку желтоватого цвета, примерился и неловко вырезал из нее кривоватый треугольник. Потом схватил обычный белый лист бумаги — и вырезал еще один. Его он положил поверх первого и, скрепив оба треугольника канцелярской скрепкой в виде шестиконечной звезды, гордо нацепил это изделие себе на грудь и удовлетворенно залопотал:
— Винкель…[15] Теперь меня не убьют за то, что я не ношу винкель… Теперь меня убьют за что-нибудь другое…
Время от времени старик нервным движением начинал чесать левую руку. Приглядевшись, Стрижак понял, что Лунц не чешется, а остервенело дерет кожу, на которой от этого образовалась кровавая язва. Но даже она не смогла до конца скрыть наколотый на руке синий номер.
Тогда подполковник окончательно смекнул, что дело дрянь, и вызвал «Скорую». Врач оказался знатоком своего ремесла и довольно быстро установил причину «болезни» старика. Хотя, признаться, Стрижак и примчавшийся по его звонку Артем очень долго отказывались верить в то, что им рассказал потрясенный своим страшным открытием не меньше их самих медик.
Однако приходилось верить хотя бы собственным глазам: под грязными окровавленными тряпками в черепе Лунца, в районе родничка обнаружилась запекшаяся сукровицей дыра, видимо, просверленная с помощью обычной бытовой дрели. Кто-то сделал старику самопальную трепанацию электродрелью. Впрочем, кто именно это был, сомневаться не приходилось…
— У него задет мозг? — осторожно поинтересовался Артем. — Отчего он такой… странный?
— Мозг? — Врач с сомнением покачал головой. — Нет, вряд ли. Если бы у пациента был механически поврежден мозг, он вообще вряд ли был бы в состоянии передвигаться и разговаривать. Скорее я склонен предположить, что в отверстие было впрыснуто какое-то лекарство. Может — кислота. Соляная, например. Логично же, что отверстие было сделано с какой-то целью. Дальнейшее покажет экспертиза…
Старик между тем бормотал, сидя на стуле, о какой-то «команде ангелов», в которой он якобы состоит и которая обезвреживает неразорвавшиеся бомбы.
— Многие из нас не обучены этому делу, работают по инструкции и, случается, ошибаются. Тогда «ангелы» в буквальном смысле слова возносятся на небо. Потому они так и называются. Тех, кого только ранило, не расстреливают, а забивают лопатками — экономят патроны. Но зато нам дают особый паек, а если тебе и придется расплатиться за это жизнью, то все произойдет мгновенно, даже и не заметишь… — вещал Лунц, глядя в пустоту невидящими глазами. — Бабочки… — перешел он вдруг на более привычную для него тему. — Вы знаете, куда-то подевались все бабочки. Я не видел в концлагере ни одной бабочки. Даже самого маленького мотылька. Только мухи. Большие жирные мухи. Лишь они одни влетали в ворота с надписью «Jedem das Seine»[16] по доброй воле…