Руслан Агишев – Гном, убей немца! (страница 54)
Силами двух сводных полков НКВД было оцеплено место боя, весь уцелевший личный состав 4-ой роты 2-го батальона 1075 полностью изолирован. В ходе допроса НЕ УДАЛОСЬ УСТАНОВИТЬ связь между событиями в г. Артемовск, г. Ворошиловград и у разъезда Дубосеково.
5) Из всех уцелевших бойцов 4-ой роты 2-го батальона 1075-го стрелкового полка только один высказал предположение, почему внешне обычные винтовочные патроны оказались такими эффективными. При допросе сержант Хропанюк заявил, что «это дело рук Саньки, который с любой железкой был на 'ты». По словам Хропанюка, этот «Санька для всей роты чинил оружие», «после него любая винтовка или пистолет так стрелял, что любой снайпер бы обзавидывался». При проверке показаний «Санька» обнаружен не был. В ходе боя снарядом были уничтожены списки бойцов, поэтому фамилию «Саньки» установить не удалось.
6) В настоящее время проводятся проверка находящихся на излечении в госпиталях и медсанбатах, а также сверяются списки погибших бойцов 4-ой роты 2-го батальона 1075-го стрелкового полка.
Список погибших прилагается:
Аганин И. К., рядовой, 1921 г.р.
Азаров И. В., рядовой, 1923 г.р.
Архипов Ф. П., рядовой, 1901 г.р.
Вашурков С. И., рядовой, 1917 г.р.
Гленов Т. С., рядовой 1921 г.р.
…
с. Покровское Московской области
Медсанбат 316-ой гвардейской стрелковой дивизии
Зашуршал полог палатки, и я тут же встрепенулся. Вот уже около часа я сидел здесь, подложив вниз скомканную фуфайку, и внимательно следил за серо-зеленой парусиной. Там пытались спасти тяжелораненого отца.
— … Держи, замори червячка, — раздалось шуршание халата и за моей спиной послышался знакомый женский голос. Медсестричка Лена снова пришла. Жалостливая, все норовила мне то конфетку в руку сунуть, то по голове погладить. — Ты держись, Санечка, держись. Михаил Петрович самый лучший хирург во всей дивизии.
Она присела рядом, и обняла меня. От нее пахло всем понемногу — и карболкой, и спиртом, и кровью.
— Да что там в дивизии⁉ Он же в Москве работал. Мне девчонки рассказывали, что Михаил Петрович самого наркома Ворошилова оперировал. Ты, главное, держись, Саня. Ой!
Она ойкнула, увидев выходящего из палатки хирурга.
Видно было, что тот смертельно устал. Сутки или двое не спал. Пара минут, пока готовили к операции очередного бойца, были не в счет. Он просто садился с давно уже потухшей сигаретой в зубах, прижимался к столбу и замирал. Потом его будили, и все начиналось заново.
— Зайди, — в его глубоко запавших глаза мелькнуло что-то похожее на сочувствие, но тут же исчезло. Он слишком часто видел смерть, выгорел дотла, и жалеть или сочувствовать просто больше не осталось сил. — Он зовет тебя.
Я тут же резко вскочил, и рванул в палатку. Все было ясно — он ничего не смог сделать, и это было прощание с отцом.
— Отец? — едва я оказался внутри, как в нос тут же ударил тяжелый тошнотворный запах крови, человеческого говна. Покачнулся, когда под ногой оказалась, скользкая от крови, земля. — Отец, это я.
Тот лежал с самого края — бледный, через разрезанную гимнастерку был виден живот в крови, скрученных повязках.
— Са… Иди… сын, — он, похоже, пытался улыбнуться при виде меня, но синие губы его уже не слушались. — Там… там…
— Что? Воды? Доктора позвать? — я не мог понять, что он хотел сказать, и перебирал варианты. — Перевязка нужна?
Он закрывал глаза, пытался качнуть головой, но не мог, не выходило.
— Там… возьми… — наконец, отец собрался с силами, и его речь стала понятной. — В кармане, на груди…
Я кивнул, и осторожно расстегнул кармашек на груди его гимнастерки. Там было письмо — залитый кровью треугольник.
— Тебе… Прости, сын… Я не сказал тебе…
Его рука дернулась, словно он хотел что-то схватил. Я тут же взял его руку в свою и осторожно сжал.
— Прости… Прости… Сын… покажи им… покажи…
Я смотрел в его глаза, и видел, как в них угасает жизнь. Наконец, его пальцы разжались, и рука бессильно обвисла.
— Отец… Отец… — тихо шептал я, все еще веря в то, что он вот-вот улыбнется и встанет. — Отец…
Запершило в горле, я всхлипнул. По лицу скользнули слезы. Потянулся их вытереть, и наткнулся на что-то острое — письмо.
Осторожно развернул. На мятом листке было написано пару строк, но от слез на глазах буквы расползались, слова становились непонятными, нечитаемыми.
— Не вижу.
Снова растер глаза, и стало чуть понятней.
— … Извещает, что ваша жена, Архипова Прасковья Филипповна, и…
У меня встал ком в горле, не давая не сказать ни слова. Тяжелое ощущение ужаса накатывало с такой силой, что перехватывало дыхание.
Я собрался с силами и снова начал читать.
— … Ваши сыновья, Николай и Пётр, погибли во время немецкого налёта…
Слезы текли уже, не останавливаясь, сплошным потоком. Теперь-то мне все стало ясно. Вот, значит, что отец хотел сказать своим «прости». Он просил прощение за то, что не сказал о гибели моей мамы и братьев.
— … Они похоронены на кладбище города…
Листок выпал из моих пальцев.
Вот я и остался совсем один. Без семьи, без клана, ведь именно они и были моей семьёй и моим кланом.
— Я опять не защитил свою семью, клан. Я снова не защитил их…
Тихо застонав, я вышел из палатки. Не слыша, как со мной пыталась заговорить медсестра, шел дальше и дальше.
Не разбирал дороги, не смотрел под ноги. Мне было все равно, куда идти. Я просто шел, стараясь не упасть.
— Я снова не защитил… Подгорные боги, я снова всех подвел…
Накрывшее его ощущение было жутким, съедающим его изнутри.
— Я же столько могу, и не защитил…
Как же все это было глупо. Я возомнил себя чуть ли не равным подгорным богам. Радовался, что могу ощущать душу металла, как древние мастера. Был вне себя от счастья, когда у меня первый раз получилось выковать адамантий. Я верил, что теперь смогу спасти своих родных в этом мире.
— Каким же я был дураком, Подгорные боги…
Получалось, что я был виноват в их смерти. Они надеялись на меня, верили мне, а я все упустил из-за своей самонадеянности.
— Это же наказание… Подгорные боги, это ведь наказание? Да, да, наказание… Я виноват, а это наказание…
Вот так, с тяжелым чувством вины, беспросветного отчаяния и полной растерянности я и брел. Мне было все равно, куда и зачем идти. Я просто переставлял ноги. Шел по снегу, перебирался через овраги, сквозь густые кустарники. Не чувствовал, что продрог до костей, что обморозился. Вся эта боль была справедливым наказанием за мою самонадеянность, глупость. Я был уверен, что должен страдать, должен очень сильно страдать. Ведь я все потерял.
Я не знаю, сколько так шел. Просто шел и все. Когда окончательно выбивался из сил, падал на снег и провалился в беспамятство. Просыпался и снова шел вперед. Потом снова падал, снова поднимался. Иногда даже полз, если доходил до полного изнеможения.
Может быть это продолжалось сутки, может быть двое или даже трое суток. Или я брел неделю, две недели, месяц. Не знаю, да и какая разница⁈ Я ведь все потерял, я остался один.
— Я один…
В лесу
Конец ноября, а мороз стоял такой, что с непривычки и часа на одно месте не простоишь. Градусов за двадцать пять было точно, а может и чуть больше. Присыпанные снегом деревья стояли, словно выкованные из железа. Ни одна веточка не шелохнется. Все зверье то же попряталось по норам и оврагам. Птицы сидели на ветках, как каменные изваяния.
Казалось бы, кто в такой мороз в лес выйдет? Ни человек, ни зверь не должен был. Но вышел ведь…
Сразу видно было, что этот человек шел издалека, и держался из последних сил. Сам невысокий, но плечистый. Красноармейская шинель дранная, истрепанная, висела на нем, как пальто на вешалке. Ноги в ватных штанах заиндевели, покрывшись плотной серебристой коркой льда. На голове теплая шапка с ушами набекрень. То же покрытая инеем. Лицо темное, почти черное.
— Я оди… — человек что-то шептал обкусанными губами, голос был хриплым, простуженным. — Совсем оди…
Его шаг был неровным, дерганным. Он шел от дерева к дереву, за которое тут же хватался, как утопающий за спасательный круг. Почти у каждого ствола переводил дух, но только для того, чтобы, отдохнув, пойти дальше.
В какой-то момент силы его оставили окончательно. Фигура словно переломилась надвое, и рухнула прямо в снег. Человек еще пытался ползти, судорожно загребая снег, напоминая запаниковавшего пловца. Потом оставил свои попытки, свернулся в клубок, поджал колени к груди, крепко обхватил их руками, и затих.