Руслан Агишев – Дуб тоже может обидеться. Книга 2. (страница 27)

Когда они вышли, на улице уже ярко светило солнце. Женщина повернула на еле заметную тропинку, которая шла в сторону потемневшей от времени бани. Ее вросший в землю сруб был густо покрыт зеленовато-бурым мхом.

— Тут недалече, — обернулась она к нему, когда он остановился, чтобы потереть ноющую ногу. — Вон к тому усаду выйдем, а там и до оврага рукой подать...

Боец поправил голенище сапога и оглянулся. Высокая трава хорошо скрывала их следы в том месте, где они сошли с тропки. Он прошептал что-то и пошел за женщиной, оставляя после себя несколько переломанных стеблей пустырника и крохотного кусочка бумаги.

— Почти дошли, — проговорила она, когда их накрыло тенью от высоченных сосен. — Там, почитай, всегда кто-нибудь есть..., — красноармеец встрепенулся и прибавил шаг. — Вот он Лес, батюшка, -забормотала женщина, с благоговением касаясь встречающихся стволов дубов-великанов. — Вот он кормилец, — ее пальцы нежно дотрагивались до коры, иногда на доли секунды задерживаясь. — Избавитель...

Хромающий боец несколько раз оборачивался. Он то и дело хватался за ворот гимнастерки, начиная растирать шею.

— Что, тошно, милок? — не оборачиваясь, бросила женщина. — Ты, покрепче за частицу его ухватись да слова благодарственные почитай, так сразу и легче станет, — сама она продолжала прижимать статуэтку к груди. — Батюшка, он такой... всех привечает, кто попросит.

Боец силился ей что-то сказать.

— Хр-р-р-р..., — вдруг, захрипел он, оседая на землю. — Хр-р-р-р, — руки рванули гимнастерку на груди; ткань с треском разошлась в стороны, на землю упал большой конверт и комсомольский билет.

— Господи! — вскрикнув, проводница подскочила к нему вплотную. — Чи такое?

Боец широко открывал рот, пытаясь вдохнуть воздух. Пронзительно голубые глаза с ужасом смотрели куда-то вверх, где смыкались плотные кроны деревьев. Его губы открывались и закрывались, словно он что-то пытался сказать. Однако, из рта раздавался лишь хрип.

— Оставь его, Серафима, — буркнул кто-то из-за спины. — Вражина это! — вышедший из-за дерева кряжистый бородач смачно плюнул на задыхавшегося бойца.

— Як же так, дядька Мирон? Балакал партизан он! — женщина ничего не могла понять, переводя глаза с валявшихся на земле бумаг на лежавшее тело. — Вин гумага при нем! Пачпорт вона! — она подняла небольшую книжицу и, раскрыв ее, показала старику. — Вот, Акимов Сергей Петрович, комсомолец..., — ее пальцы держали перегнутые страницы, закрывая собой блестящую скрепку-крепеж. — Як же так?

— Вражина он! — вновь буркнул немногословный дед, крепко сжав в руке изогнутую клюку. — Партизан... Вчерась и нонче с утреца пятерых таких партизан взяли. Поняла, дура-баба?! — старик с ненавистью смотрел, как возле его ног извивался задыхающийся человек. — Приходили, да гутарила... мол партизаны. Бумаги показывали. Кто раненные были, кто нет... Все про командира выспрашивали, — клюкой он проткнул бумажный пакет, разрывая его на части. — Пакет точно такой же показывали. Видишь? — клочки выпотрошенного конверта были белоснежно чистыми. — Одного такого привели сначала, а ен двух как свиней зарезал.

Остолбеневшая женщина с ужасом смотрела на синеющее лицо диверсанта. Он уже не дергался. Его ноги, несколько секунд назад рвавшие землю каблуками, застыли в странной немыслимой позе.

— Отец, он все видит! — проговорил старик, сталкивая ногой тело в овраг. — Со злом ты к нам пришел, так с миром и покойся...

Изломанной куклой тело в красноармейской форме свалилось вниз. Перевернувшись несколько раз в полете, оно застыло на самом дне оврага в мешанине грязи, опавших листьев и поломанных веток. Лишь побелевшее лицо с заостренными скулами, удивительным образом сохранившееся в чистоте, смотрело в небо. В удивительно синих пронзительных глазах Андреаса Даскалоса, уроженца городка Алитус, так завораживавших своей глубиной девушек, отражались медленно плывущие пушистые облака.

— Чего столбом стоишь, Серафима? — недовольно буркнул дед, тряхнув ее за рукав пиджака. — Со мной пойдешь, — с трудом оторвав глаза от лежавшего тела, он недоуменно посмотрела на старика. — Нельзя тебе в селе оставаться... Этот … не один был. Другие придут, — не увидев в ее глазах понимание, он добавил. — Отец со мной говорил, — женщина стиснула в руках деревянную фигурку. — Германец ни как не угомониться... Пошли, Лес, укроет.

Они медленно, переговариваясь друг с другом, пошли в глубь Леса — туда, где губительная трясина смыкалась с вековыми дубами, образую непролазную глушь.

— … Отец, он и есть Христос..., — негромко говорил старик, продолжая уже давно начатый разговор. — Мы по простоте своей не все могем понять, — узловатой клюкой он осторожно отвел в сторону перегородившую им гибкую лапу орешника. — Я так понимаю, что за грехи наши он страдает..., — по узкой тропке Серафиа шла чуть в стороне от него, внимательно ловя каждое сказанное слово.

Ни старик ни его внучка не знали, что операция «Летний гром» перешла в свой основной этап. В течении предыдущих трех дней во всех крупных населенных пунктах, узловых станциях прошли массовые облавы, где хватали по малейшему подозрению и перевозили в особые фильтрационные лагеря. В прилегающих к железнодорожным станциям лесах действовали специальные противодиверсионные отряды, натасканные на поиск и уничтожение партизан. Мелкие села, затерянные в лесах, вдали от крупных городов, наводнили агенты, действовавшие под личиной скрывавшихся от властей подпольщиков, сбежавших из плена красноармейцев, раненных «посланцев» Москвы. Десятки человек, одетые словно под копирку в окровавленные гимнастерки, с перебинтованными головами, словно опытные рыбами, ставящие приманку на крупную добычу, стучались в дома тех, кто был на примете или под подозрением полиции. В разных селах перед сочувствующими взглядами людей звучал один и тот же рассказ, в котором лишь иногда расставлялись иные акценты. В одних случаях это был раненный при задании разведчик, который с риском для жизни добыл секретные разведывательные данные, и умолявший с слезами на глазах помочь ему передать их в отряд. В дома других стучался выброшенные с парашютом диверсант с секретным предписанием с самого верха. В третьих, на людей смотрел обессилевший от издевательств младший лейтенант, который жалобно просил воды...

— А вот так-то вот! — подытожил дед, излагавший свое понимание мироустройства. — Дана великая благодать к божественному прикоснуться. Не думал вот, на старости лет, что сподобиться Господь..., — он автоматически коснулся своего Знака, висевшего у него на поясе. — … явить мне, грешному, свой лик. Заступник он наш, понимаешь ты это Серафима? — та, хотевшая вновь что-то спросить, притихла под грозным взоров старика. — Кто людей исцеляет? Тебя, вон вылечил от лихоманки. Кто? Лекари городские? Нет! Это он, Отец наш, волю свою явил... Эх, ты! Вон какая вымахала, а ума не прибавилось!

Старик отвернулся и пошел дальше, осторожно перебирая клюкой листья.

115.

Отступление 81. Возможное будущее.

16 апреля 1953 г. Во всех городах и поселках Советского Союза тысячи и тысячи людей атаковали киоски Союзпечати. Длинные очереди с самого утра тянулись на сотни метров, покрасневшие глаза провожали взглядом каждую проезжавшую машину. На кораблях дальнего плавания, на затерянных в лесах вахтах моряки и рабочие, подводники и полярники застыли возле раций и радиопередатчиков. возле из сельсоветов часами стояли и не расходились взволнованные люди, напряженно прислушиваясь к висевшим и приколоченным радио тарелкам. Время от времени люди вздрагивали, когда динамики с шипением выдавали очередную запись:

— Внимание! Внимание! Внимание! Говорит Москва! Говорит Москва! В 9 часов 00 минут по московскому времени … заявление Советского правительства... Внимание! Внимание! Внимание! Говорит Москва! Говорит Москва!

Выдав очередную порцию предупреждений динамик вновь умолкал и встревоженный люди погружались в долгое оцепенение. Застыли улицы и проспекты, в квартирах не было ни души... Страна с волнением, со странным предчувствием следила за стрелками часов. Миллионы глаз внимательно отчитывали секунды и минуты...

— … Опять война..., — многочисленные, самые разные слухи множились до бесконечности и разлетались по краям и весям необъятной страны. — Сколько же можно?! Война! — сотни и тысячи голосов вплетались в этот многочисленный поток предположений и догадок. — … Умер. Что? Сволочь! Да я тебе! — от неосторожных слов в кровь разбивались лица, калечились тела и судьбы. — Никто не должен знать... Это приказ! До официального объявления... Ни слова!

Шаболовка была в плотном оцеплении. Суровые неразговорчивые люди в форме перекрыли все подходы к радиостанции. В самом здании все ходили на цыпочках, боясь даже лишний звук произвести. Возле комнаты, откуда обычно велось радиовещание, тоже застыл часовой...

С каждой минутой напряжение нарастало все сильнее. Через тысячи километров, протянувшейся страны — от Калининграда до Находки, чувствовался чудовищный градус напряжения многомиллионной страны, застывшей в предчувствии...

Секундная стрелка качнулась и на мгновение застыла на двенадцати, но потом сразу же пошла дальше. Время словно застыло и превратилось в податливое желе. Вот прошел еще один круг, затем еще и...