Руслан Агишев – Дуб тоже может обидеться. Книга 2. (страница 24)

— Никакой пощады! Слышите, никакой пощады! Это недочеловеки, которые недостойны жить по человечески! Их удел — это удел рабов и безмолвных слуг! Сними надо разговаривать только на языке силы. К чему это иезуитская хитрость и притворство? Рабы понимают только жестокость и силы господина!

Глава СД смотрел на эти метания с грустью. Пожалуй только он, да может быть еще несколько человек на этой части оккупированной территории, понимали, что путь, продвигаемый Мейером, это самый простой по организации и осуществлению, но самый мало предсказуемый по последствиям. Он уже давно переболел эйфорией безболезненной польской кампании, безумством доступных девок вставившей на колени Франции... Его мало радовали военные сводки об очередном взятом городе и новой разбитой дивизии большевиков... «Мне кажется это никогда не кончится, — думал он, наблюдая, как бесится Мейер. — Этот болван совершенно ничего не понимает. Победные реляции и военная кинохроника совсем свела его с ума, выжгла последние мозги! Такие как он точно погубят Рейх... В очередной раз...». Эта простая мысль так его напугала, что он вздрогнул и испуганно посмотрел на своих соседей. Однако, судя по их лицам, они даже и не подозревали о тех мыслях, которые промелькнули в голове руководителя СД. «Все равно нам нужно действовать иначе, — не мог он успокоиться и назойливые мысли вновь и вновь всплывали у него в голове. — И если этот болван не хочет видеть дальше своего носа, то я найду тех, кто сделает по моему. Эту войну нельзя выиграть лишь одним оружием...».

Глава 114

Отступление 75. Реальная история.

Небольшой полустанок, где располагалась железнодорожная станция. Лет 40 здесь жили в основном сами железнодорожники и члены их семей. Раннее июньское утро. На центральной площади поселка собралось несколько сот человек. Мужчин было мало — десятка три примерно, да и среди них в основном старики и дети.

— Жители … , — переводчик — бывший учитель немецкого языка из Минска вещал с какой-то торжественностью в голосе, чего раньше от него никто не слышал. — Германское командование в лице …. генерала …, заместителя начальника …., руководителя … приветствует жителей освобожденной Белоруссии, новой Белоруссии, свободной от жидо комиссаров и азиатских бандитов.

Собравшиеся на площади, ни разу не видевшие столь многочисленного начальства, присмирели. Из толпы не было слышно ни тихих разговоров, ни выкриков, ни недовольного шепота.

— … это начало новой жизни, — что-то проникновенно переводил мужчина, время от времени переспрашивая у высокого офицера, затянутого в черный без единой морщинки китель. — Начало сытой, спокойной и свободной жизни под крепкой рукой мудрого и милостивого вождя германской нации Адольфа Гитлера! — офицер вновь что-то сказал, от чего учитель заулыбался. — Германское командование ценит тех, кто верно служит Рейху и щедро награждает за активное сотрудничество. Сегодня мы собрались здесь, чтобы показать наше единство с германским воинством, что мы не остаемся в стороне от помощи Рейху.

Откуда-то сзади этого высокого постамента, где располагалось высокое начальство, робко вышел невысокого роста мужчина в темно-синей, уже выцветшей, железнодорожной тужурке. На его голове была надета фуражка, из под которой торчали непослушные седые вихры. Он выглядел каким-то виноватым и все не мог понять что ему делать со своими руками. Они у него то пытались залезть в карманы тужурки, то норовили спрятаться за спиной. Наконец, его мучения прервал переводчик, который, держа в руках небольшую коробочку, вышел вперед.

— За верность своему долгу и Германскому Рейху, старший машинист Киричек Степан Емельянович награждается почетным знаком «За заслуги» 2-ого класа, — от демонстрируемой радости переводчик если только не лопался, пока прикалывал на грудь знак в виде восьмиконечной звезды с лавровым венком по окружности. — Старший машинист Киричек Степан Емельянович при очередном обходе среди угля обнаружил темный сверток, который на проверку оказался взрывным устройством. С риском для жизни наш герой вынес адскую машинку из поезда и выбросил ее.

На машиниста было страшно смотреть. Он опустил глаза вниз. Лицо стало мертвенно бледным, словно его хозяин уже давно попрощался с жизнью.

— Благодаря Степану Емельяновичу поезд, перевозивший столь нужную для доблестных немецких войск технику, не был уничтожен и пришел к позициям солдат в срок!

Немецкий офицер, дождавшись когда переводчик умолк, тоже сделал шаг вперед и что-то торжественно пролаял.

— … сказал, что немецкое командование и впредь будет щедро награждать тех, кто верно служит Рейху, — перевел учитель, продолжая улыбаться. — А теперь мы сделаем несколько снимков для газеты, чтобы все увидели единение Германского народа с освобожденными от большевиков нациями!

Отступление 76. Реальная история.

Деревенский почтальон, устало присев на скамья возле смотревших на него баб, начал ковыряться в своей холщовой сумке. Он что-то угрюмо бормотал, пытаясь найти нужное письмо. Работа для него уже давно стала настоящим адом. Если раньше он был праздничным гостем в каждом доме, куда приносил письмо или посылку, то теперь от почту никто не ждал ничего хорошего.

— Вот баб Нюр письмо тебе, — произнес он, обращаясь к сухонькой бабульке — «божий одуванчик», что стояла немного в стороне от всех. — Из Германии.

Собравшиеся бабы ахнули, с ужасом и любопытством смотря на небольшой кусочек бумаги. Казалось он сейчас загорится в руках почтальона от стольких глаз.

— От Марьяшки видно? — прошептала одна и сразу же подхватили остальные. — От нее точно! Из самой Германии?! Не уж то правда?! Да, нет... Не может быть! Сказано же тебе — из Германии. Вона смотри сколько штемпелей...

— Клавка, почитай-ка, — еле слышно прошептала бабуля. — А то что-то дурно мне, в глазах темно.

Бабы вновь ахнули от такого подарка. Сразу же раздался треск бумаги и из конверта, хранящего многочисленные следы пальцев, выпал листок светло-серой бумаги.

— Здравствуй, любимая бабуля! Пишет тебе, твоя внучка, Марьяна.

Бабуля всхлипнула. Ей кто-то приобнял за плечи и тихо успокаивающе зашептал.

— Кровиночка моя ненаглядная, — бормотала она, даже не пытаясь вытереть слезы. — Как же ты там...

— … Как и обещала, пищу тебе про своей былье — жилье. Приехала я в почти в самый центр Германии, — вновь начала читать женщина. — Область называется Бавария. Разместили меня и моих подружек в большом доме, похожем на наш бывший господский дом в Духовищах. Здесь тепло и светло. Нам выдают много мыла и большие белые полотенца.

— Смотри-ка, и мыла им дали, — кто-то с завистью произнес. — Большие белые полотенца... А у нас тут вона хоть тряпьем вытирайся. Вот свезло то девке! Вот свезло!

— Кормят нас, бабуля, хорошо. Почитай, четыре раза в день. На завтрак дают кофей черный с желтым маслицем, маргарином называется, и кусочком хлеба, — медленно словно мусоля каждое слово читала женщина, не забывая охать в нужных местах. — На обед кормят вкусным супом с маленькими кусочками мяса и тушеной капустой с длинными сосисками.

— Как барыня живет..., — вновь забормотал какой-то женский голос из середины бабской кучи. — На всем готовом спит и ест... Повезло же девке! А орала то как, когда забирали. Орала как резанная. Дура!

— Еще вечером нам кино показывают про германские победы..., — опять начала читать женщина.

— Подожди, Клава, подожди, — вдруг проговорила старушка, подойдя вплотную к ней. — Посмотри-ка на письмо. Глаза у тебя молодые. Нет ли там цветочка какого, ну хотя бы самого махонького? А? Посмотри, Клавушка? А то чует мое сердце...

Читавшая письмо женщина сразу же всплеснула руками.

— Да не волнуйся, баб Нюр, — ткнула она в конец письма рукой. — Есть там цветочки. Есть... И махонькие, как ромашишки. И вона в конце письма Марьяшка твоя огроменный цветок нарисовала — большой, красный...

С посеревшим лицом бабка посмотрела на протянутое ей письмо, где в самом низу, примерно на четверть листка, алел большой бутон диковинного цветка. Яро алый, с четко прорисованными заслюнявленным красным карандашом лепестками, цветок казалось вырастал из самого письма...

— Вот видищь який червонный цветок, баб Нюр. Что с тобой? А-а-а-а! Бабы!

Сорвав с голову ветхий платок старушка начала оседать на землю.

— … Марьяшка говорила..., — через пелену женских криков и ахов донесся чей-то негромкий детский голос. — Мол, как приеду письмо напишу... узнает кто или смотреть будут... Обещала она цветочки рисовать. Если мол один цветок маленький нарисую, что жить можно. Ну а если несколько цветочков будет в письме, то мол невмоготу мне и лучше в петлю от жизни такой...

________________________________________________________________

Где-то в болотистых лесах Белоруссии. Лагерь партизанского отряда... Небольшая полянка с кряжистым, пустившим глубоко в землю узловатые корни, дубом. Рядом с ним на аккуратно выложенной плоскими камнями площадки еле тлеет слабенький огонек. Небольшая горка красноватых углей едва подернута седым пеплом.

— Дедушка Дуб, дедушка Дуб, вылечи пожалуйста мою маму! — горячий шепот маленькой девчушки со встрепанными волосами, которые казалось никогда не были знакомы с гребешком, терялся где-то в кроне дуба. — Она сильно занедюжила и кашляет... Дедушка Дуб, ты меня слышишь?! Я вот тебе что принесла, — с крошечных ладошек в небольшое углубление скатился необычный пестрый камешек. — Я его на речке нашла. Он там в ложбинке лежал. Такой красивый, блестющий... А больше у меня ничего нет... Ты вылечишь маму, дедушка Дуб? Вылечишь? — своими ручками она обхватила бугристую кору дерева и крепко прильнула к ней. — Вылечи, пожалуйста! — прошептала она и, утерев слезу, ушла.