Руслан Агишев – Адский договор: Переиграть Петра 1 (страница 48)

Вино оказалось довольно крепким. В голове зашумело, перед глазами все плыть начало. Правда, соображал еще хорошо. По крайней мере, парень так думал.

— А что сидеть тут и булки мять? Вона задницы какие уже отъели. Я говорю, боярин, нечего сидеть! Вставай! Поднимай полки! — Дмитрий, шатаясь, поднялся на ноги и сделал несколько шагов вперед. — Надо идти на Москву! На Москву! Мы же герои! Понимаешь⁈ Мы победители! Мы их там как клопов прихлопнем! — он даже ногой притопнул на месте, показывая, как сможет это сделать. — Сделаем, боярин. Не сумлевайся… Черт, не сомневайся… Я ведь тут еще кое-что придумал… Я еще не показывал? Нет? Точно? Хм, странно. Я думал, что уже показывал… Как тебе сказать-то… С физика, наверное, стоит начать… Вот смотри, — дрожащими руками он начал в воздухе что-то рисовать. Чертил, чертил какие-то замысловатые формулы. — Уловил? Это же формула воды! Не понял? Ладно…Тогда попробуем вот так… Вот воздух. Он ведь везде… А в нем есть что? — пьяная улыбка расплылась по лицу парня. — Правильно, в воздухе есть вода. Здесь есть много-много крохотных капелек, которые и глазу-то не видны. Понимаешь, теперь к чему я клоню? Это ведь получается боеприпас объемного взрыва, который есть везде! Во! Везде в воздухе есть крохотные капельки воды, которые в любой момент могут стать спиртом или чем-то хуже! И остается только щелкнуть…

Тут парень осел на землю и громко захрапел. Вино, действительно, оказалось крепковато для него.

Голицын же, выслушав всю эту тираду с совершенно каменным лицом, поднялся с кресла. Вид в этот момент он имел донельзя решительный.

— Если уж и колдун рвется в бой, то что мне-то боятся… Я иду, любимая… Потерпи немного. Потерпи еще чуть-чуть. Жив буду, найду тебя… Мертв буду, ждать стану…

[1] Улем — ученый, знаток исламского права.

[2] Симург — мифическая птица в исламской мифологии, созданная Аллахом враждебной людям и обитающая в пустынях Араваии.

[3] Гурии — в Коране райские вечно прекрасные девы, которые станут супругами для праведников в раю

[4] Известный факт, что в султанский гарем не брали худощавых женщин и девушек. Худоба в той или иной степени ассоциировалась с болезнью. Им местные эскулапы нередко приписывали даже бесплодие. Мол, худая, значит не сможет выносить здорового наследника. Полнота же считалась признаком хорошей плодовитости, то есть обещала султану почти гарантированное продолжение династии. При отборе в наложницы особое внимание обращалось на широкие бедра, полные груди и довольно заметный животик. При соблюдении всех этих трех условий шанс попасть в гарем, а значит и обеспечить себе сытую, богатую и счастливую жизнь, повышались многократно.

[5] Шивекяр — армянка, любимая супруга османского султана Ибрагима I, правившего в середине XVII в. Питал особую любовь к женщинам с пышными формами. В гарем отбирались женщины миловидной внешности, весившие не меньше ста килограмм. Шивекяр, считалось, весило около ста шестидесяти килограмм.

24. Неожиданный поворот

Достигнув реки Самарки, русское воинство с облегчение вздохнуло. Наконец-то, засушливые крымские степи с их пересохшими руслами крошечных речушек и выжженной палящим солнцем травой оказались позади. Истомившиеся лошади, особенно запряженные в тяжелые повозки с многочисленным добром, жалобно ржали и рвались к воде. Возчики их распрягали, обтирали и давали немного постоять, чтобы остыть после тяжелого пути. Лишь потом вволю поили холодной водой.

Многие воины с ходу бросались в речные воды, даже не разоблачившись. Лишь скидывали на песчаный берег саблю с ружьем, да пороховой припас. После долго отмокали в воде, не вспоминая и о еде.

К вечеру на правом «родном», что смотрел в сторону Москвы, берегу зажглось множество костров. Воевода дал воинству пару дней, чтобы прийти в себя, привести в порядок прохудившуюся обувь и одежду, начистить воинскую сброю. Чай, с победой домой возвращались, а не с попойки какой-нибудь. Все должно быть справно, чтобы глазу приятно было.

Ближе к ночи, когда все дела были сделаны, а в казанах уже доходила сытная похлебка, пошли разговоры. Воины вспоминали о доме, ждущих их женках и детишках, хвастались друг перед другом взятым у крымчаков добром, делились планами.

— … Как вернуся, братка, знаешь, что сделаю? — у костра, что горел почти у самого берега реки, развалился на теплой кошме коренастый воин. На его плоском веснушчатом лице играла мечтательная улыбка. — Сразу строиться стану. Рядом со своей халупой поставлю справную избу и стану сапоги тачать. Ха-ха, да не сам, конечно! — довольно рассмеялся конопатый, встретив удивленный взгляд соседа — плотного угрюмого мужика с перебитым носом. — Я же у крымчака знатного мастера взял. Прежде хотел было саблей его рубануть. Мол, и так уже богато добра взял. На кой мне черт еще этот чернявый⁈ Он же взмолился, в ноги бросился, умолял его пощадить. Сказывал, что самый известный в Бахчисарае обувных дел мастер. Во!

Рассказчик махнул рукой в стороны своих сапог. Его товарищ, едва взглянув, завистливо покачал головой. Даже при свете костра было видно, что сработал их настоящий мастер. Сидели на ноге, как влитые, в обтяжку. Все швы ровные, кожа мягкая, подошва толстая, особыми гвоздиками подбитая и обильно дегтем от влаги смазанная. Такие сапоги не грех и боярину преподнести в подарок.

— Хороши, — самодовольно заулыбался конопатый, прихлопнув одним сапогом по другому. Мол, смотри, любуйся на мою удачу. — Будут за мои сапоги чистым серебром платить. А коли грошей нема, то проходи мимо. Может даже для самой государыни черевички тачать будем, — размечтался он, любуясь сапогами. — А что? Такие сделаем, что все от зависти падать будут…

Второй воин, явно завидуя, что-то неопределенное буркнул в ответ и махнул рукой. Похоже, сказать хотел что-то такое, что бы стерло улыбку с лица первого. Наконец, нашел.

— Ты бы, Кострома [конопатый родом был с Кострому, за что и получил такое свое прозвище среди товарищей], рано не радовался, — вдруг огорошил он товарища. Вроде и говорил тоном сочувствующим, но подспудно проскальзывали и насмешливые нотки в его голосе. Точно хотел гадость какую-то сказать. — Людишки сказывают, что затеялась в Москве великая буча. Вроде бы лихие люди замыслили нашу государыню трона лишить. Нонче только от нашего писарчука слышал. Он как раз добрую чарку принял, окосел, а у него апосля язык развязался.

У конопатого от удивления аж рот раскрылся. Лицо с оттопыренными ушами стало напоминать лицо ребенка, которому впервые показали, что под кроватью-то на самом деле лежат старые отцовы тапочки, а не страшный монстр.

— Нашу государыню трона лишить? — оторопело повторил он услышанное и замолк. Это же звучало даже, как ересь. Настоящее потрясение основ. Как можно что-то замышлять против государыни, поставленной на российский престол божьи промыслом? — Кто же сей изверг? Уж не ляхи ли?

Его товарищ наклонился вперед и, сделав подозрительное лицо, шепотом ответил:

— Сказывают, бучу подняли Нарышкины… Петьку-царевича хотят царем ставить.

-//-//-

Запорожская сечь — насколько яростные и противоречивые эмоции вызывало это название у врагов Московского царства, сложно даже описать пером. Расположенные в низовьях Днепра и сторожившие речные переправы, военные городки свободных казаков были настоящей костью в горле у крымчаков и осман, называвших Запорожскую Сечь дьявольскими землями. Немало беспокойств доставляли они и Речи Посполитой, прозывавших казаков не иначе, как неистовыми московитами.

В эти дни наиглавнейший Кош, главное военное укрепление Сечи, готовился к большому празднику — к встрече своих братьев-казаков и московской рати с победой над своим извечным врагом — Крымским ханством. Еще пару суток назад прискакал от них гонец с радостным известием о том, что пал Бахчисарай, а сам хан оказался в кандалы закован. В Коше после такого известия до самой глубокой ночи не смолкали оглушительные выстрелы из артиллерийских орудий, ружей и пистолей. Без устали казаки ревели пьяными голосами победные песни.

С самого утра этого дня казаки в крепости готовились к празднику. На площадь у гетманской избы телегами возили дрова и хворост для костров. Сколачивали столы и скамьи, разделывали туши быков и овец, из погребов с воплями вытаскивали бочонки с прохладным пенистым пивом и сладким вином. В корчме уже готовилась здоровенная бадья с крепленной брагой для тех, кто выпить был особенно силен.

Лишь в гетманской избе царила тишина, где за столом с ошалелым лицом сидел перший помощник гетмана Гайдана. На другом конце стола на самом краешке лавки присел писарь, лопоухий парень в платье семинариста, державший в руках пергамент послания.

— Ох, грехи мои тяжкие. За что мне сие, Господи? — сокрушался помощник гетмана, горестно мотавший головой. Его роскошные висячие усы, выделявшиеся на безбородом лице, мотались вслед за головой, словно две метелки. — Что же теперь творить-то? Андрей-ка, прочти еще раз. Можа что другое там писано? Хорошенько прочти, чтобы все буковки заметить! Не одну не забудь! Слышишь меня? А то розгами всю задницу развальцую.

Паренек еле слышно вздохнул при этом. Видимо, не первый раз уже приходилось перечитывать послание. Может в четвертый, а может и в пятый раз читал.