Рушана Аитова – Ошибочная надежда (страница 1)
Рушана Аитова
Ошибочная надежда
"Месть – это удовлетворение чувства чести,
как бы извращённо, преступно или болезненно
это чувство подчас не проявлялось".
(Йохан Хёйзинга)
Глава 1. Тень её сознания.
Дождь стучал по карнизам, разбиваясь на мириады серебристых брызг. Город тонул в сером мареве раннего вечера.
Я припарковал машину у старого кирпичного дома с коваными перилами. Воздух пах дождём и остывающим асфальтом. Во мне было смутное чувство тревоги, будто прошлое готово было прорваться сквозь настоящее.
Поднимаясь по лестнице, я отсчитывал пролёты, будто это могло замедлить неизбежное. В кармане лежал конверт – тонкий, почти невесомый, но оттягивающий руку, как свинцовая гиря. Каждый шаг отдавался глухим эхом, словно дом сам напоминал: «Ты знаешь, что будет дальше».
Дверь открылась без звонка. Она стояла в проёме – в простом хлопковом платье, с волосами, собранными в небрежный хвост. Ни тени удивления на лице, только лёгкая складка между бровей, будто она давно ждала этого момента.
– Ты опоздал, – сказала она, отступая вглубь квартиры.
Её голос прозвучал ровно, но я уловил в нём едва заметную дрожь, что всегда выдавала её сильнее любых слов.
Я вошёл, не снимая обуви. В гостиной пахло кофе и старыми книгами.
– Я не знал, стоит ли приезжать, – произнёс я, всё ещё держа конверт в руке.
Она села в кресло у окна, скрестив ноги.
– Но ты приехал. Значит, что-то решил, – её слова повисли в воздухе, тяжёлые и острые.
Я положил конверт на стол. Он лёг с тихим шорохом.
– Это всё, что у меня есть, – сказал я, глядя, как её пальцы сжимают край платья. – Документы, выписки, контакты. Всё, что может помочь.
Она не спешила открывать конверт. Вместо этого подняла глаза – в них не было ни благодарности, ни гнева, только усталость.
– И что ты ждёшь взамен? – спросила она.
Я шагнул вперёд, но остановился, не дойдя до кресла. Между нами лежала невидимая черта – та, которую я сам начертил много лет назад.
– Ничего. Просто… хочу, чтобы ты знала: я не позволю причинить ей вред.
Она усмехнулась – коротко, горько.
– Слишком поздно для этого.
В комнате повисла тишина – как напоминание: каждое принятое когда-то решение имело свою цену.
Я понимал, что нужно двигаться вперёд. Только вперёд. Но с ней я падаю в пропасть.
Я знал, на что она способна. В её руках была сила, которой она, казалось, даже не осознавала: одно слово – и мир мог расколоться на до и после. Но всё равно стоял там, в полумраке чужой судьбы, словно пришвартованный к этому мгновению невидимыми канатами.
Внутри всё переворачивалось от одной только мысли: «Она может её уничтожить!»
Эта мысль ударила, как ледяной осколок, пронзив каждую клетку.
Капли дождя стучали по стеклу – методично, неумолимо, отсчитывая секунды, как метроном судьбы. Каждая капля – удар, каждый удар – напоминание: время не ждёт, не прощает, не возвращается.
И я понимал: этот разговор – не точка. Даже не многоточие. Это лишь начало долгого пути. Пути, где каждый шаг будет стоить мне части души. Где каждое решение – это выбор между тем, что правильно, и тем, что необходимо. Между тем, кого я хочу защитить, и тем, кем я сам останусь после всего этого.
В полумраке её глаза казались бездонными – в них отражались и свет фонарей, и тени прошлого, и нечто ещё, неуловимое, что я боялся назвать даже про себя. Она молчала, но в этой тишине было больше слов, чем в самых долгих монологах. Больше правды. Больше боли.
– Ты не имеешь права так поступать с ней! – вырвалось у меня.
Слова повисли в воздухе, будто осколки разбитого стекла.
Она резко развернулась. В её глазах вспыхнул огонь – не просто гнев, а целая буря, где смешивались обида, ярость и что-то ещё, неуловимое, почти болезненное.
– Это не тебе решать! – выпалила она, и каждое слово звучало как удар хлыста.
Её голос дрожал, но не от слабости – от напряжения, от того внутреннего пламени, которое готово было вырваться наружу. Пальцы сжались в кулаки, побелевшие костяшки выдавали, насколько ей трудно держать себя в руках.
Между нами словно натянулась невидимая струна, готовая лопнуть от малейшего движения. Тишина, последовавшая за её словами, была гуще любого крика – она давила на виски, заставляла сердце биться чаще.
Я смотрел на неё и понимал: за этой вспышкой гнева скрывается нечто большее. Что-то, о чём она не решается сказать вслух. Но я уже не мог отступить.
– А кому тогда? – спросил я тише. – Если не мне, то кому?
Она замерла. На мгновение в её взгляде промелькнуло что-то уязвимое, почти беззащитное – но тут же скрылось за новой волной ярости.
– Не тебе, – повторила она, уже не крича, а цедя сквозь зубы, – потому что ты даже не понимаешь, о чём говоришь. Они разрушили мне жизнь! – её голос дрогнул, и на глазах проступили слёзы, блестящие, как острые осколки стекла. – Ты же помнишь, какой я была? Помнишь, Демид?
Она произнесла это почти шёпотом, но в тишине комнаты слова прозвучали оглушительно. Взгляд её метался между отчаянием и яростью – будто внутри неё боролись два разных человека.
– Я помню! – вырвалось у меня. – Я всё помню!
Голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. В памяти вспыхнули обрывки прошлого: её смех, её глаза, полные света, – и то, во что всё превратилось потом.
– Но твоя месть… – я сделал паузу, подбирая слова, – она тебя разрушит полностью.
Тишина.
– Это не только моя месть! – она резко выпрямилась, и в её голосе зазвучала сталь. – Но и твоя тоже! Они разрушили не только меня, если ты помнишь! Они разрушили и твою жизнь тоже!
Каждое слово – как удар. Она не кричала, но в интонации было столько боли, что она резала острее крика.
Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она права. Абсолютно права. Но от этого не легче.
– Месть – это не выход, – сказал я тихо, почти про себя. – Ты уничтожишь себя.
Она посмотрела на меня – долго, пристально. В её взгляде читалось всё: и горечь, и сомнение, и упрямая решимость, которую не сломить словами.
– Я уже уничтожена! Скажи мне, Демид. Что остаётся, когда от тебя ничего не осталось?
***
Всю дорогу домой её слова эхом отдавались в голове, врезаясь в сознание, будто выбитые на камне:
«Они разрушили не только меня! Они разрушили и твою жизнь тоже!»
Фраза пульсировала в висках, цеплялась за мысли, не давая ни на миг отвлечься. И чем дольше я её прокручивал, тем яснее понимал: она права. Абсолютно, беспощадно права.
Они действительно всё разрушили.
Перед глазами вставал образ – не реальный, а тот, что жил в воображении: она, улыбающаяся, с рукой, бережно лежащей на животе. Счастливая. Настоящая. Она уже никогда не будет прежней.
Они отняли у неё всё – вырвали из её рук будущее. Её ребёнка. Ещё не рождённого, но уже любимого. Уже ставшего частью её души.
В груди разрасталось что-то тёмное, тяжёлое, как расплавленный свинец. Злость. Боль. И – самое опасное – оправдание. Потому что в глубине души я знал: она не просит невозможного. Она требует справедливости.
«Они заслужили мести».
Мысль скользнула тихо, почти незаметно, но от этого ещё более пугающая. Душа за душу – так ведь говорят? Равновесие. Возмездие. Закон, который никто не отменял, даже если его не пишут в книгах.