Рул Стеркс – Китайская мысль: от Конфуция до повара Дина (страница 8)

Представление о том, что все необходимое человеку и обществу уже было в прошлом, а извлекаемые из его глубин истины стоят того, чтобы их повторять и беречь, объединяет почти всех китайских мыслителей. Например, в «Книге пути и благодати» («Дао дэ цзин») есть такие строки: «Придерживаясь древнего Дао, чтобы овладеть существующими вещами, можно познать древнее начало. Это называется принципом Дао» («Дао дэ цзин», 14)[15]. Конфуций тоже утверждал, что не создает новых путей, но лишь передает знание о древних («Лунь юй», 7.1). Под тем же девизом жили и в имперские времена: «Кто не понимает будущего, пусть обратит взгляд в прошлое» («Чуньцю фаньлу», 5.7). Иначе говоря, чтобы стать новатором, нужно быть консерватором. Великие мыслители, писатели и государственные деятели Китая прославились не столько нововведениями, радикально порывавшими с прошлым, сколько мудростью, проистекавшей из умения следовать традициям.

Еще важнее то, что китайцы параллельно воспринимали время и как цикл, подчеркивая, что линейная последовательность событий (например, ваши дела между завтраком и отходом ко сну) повторяется вновь, вновь и вновь (вы пробуждаетесь и засыпаете каждый день). Они представляли этот циклический ход времени как путь (ли), вдоль которого можно отмечать сменяющие друг друга циклы взлетов и падений, рождений и смертей. «Архивирование повторяющейся системы событий» – примерно так можно перевести современное китайское слово «история» (лиши). Представление о времени как о цикле занимало крайне важное место в том, как китайцы, причем с древнейших времен, воспринимали и описывали историю. Китайская историография традиционно делит прошлое на последовательность династий. В строгом смысле слова династия не более чем клан или семья, которые обретают и удерживают влияние на протяжении некоторого периода времени. Чтобы считаться династией, нужно иметь семейную генеалогию и обладать властью. Но в более широком смысле династия обозначает скорее коллективную идею (иногда фантазию), нежели реальный факт. Можно номинально объявить себя правящей династией, но за ниточки будет дергать не сама императорская семья, а кто-то другой – семьи императорских жен, влиятельные министры, дворцовые евнухи. Поэтому, рассуждая о китайских династиях, уместно провести параллель с президентством американского образца или премьерством британского типа. Президентство или премьерство держится на личности руководителя и тех, кто причастен к его администрации, но на самом деле в нем скрыто намного больше: идеология, принципы, скандалы, интриги или, обобщая, любые значимые события, которые происходят в период конкретного правления, даже если они не связаны напрямую с теми, кто правит.

Согласно китайским представлениям, концепция династического цикла базируется на предположении о том, что за деятельностью каждой династии стоит какая-то формализуемая схема. История повторяется – если не в конкретных деталях, то в общей направленности событий. Перефразируя Сыма Цяня, можно сказать, что ее путь подобен движению по кругу: закончившись, он начинается вновь («Исторические записки», 8). Таким образом, любая правящая династия всегда считала себя последней наследницей предшествующих династий. Она воздавала должное своим корням, уходящим в глубь веков, почитая основателей ранних династий, правителей и культурных героев и принося им жертвы. Себя же она изображала естественной преемницей этой богатой родословной – «на десять тысяч поколений вперед». Сходство судеб, отличающее китайские династии, удивительно. Как только новая династия основывается – зачастую это происходит на волне народного восстания против центральной власти, – двор укрепляет свое военное могущество, проводит экономические реформы, расширяет или укрепляет границы. Но в какой-то момент на смену первоначальному периоду благополучия, мира и упрочения государства приходят раздоры и дезинтеграция. Правители начинают злоупотреблять властью и делаются слишком самонадеянными, коррупция отравляет и разлагает двор, правительства не справляются со сбором налогов и пошлин, а по всей стране звучат протестующие и мятежные голоса. Двор, лишенный харизмы основателей династии, чахнет, получая удары изнутри и снаружи. На императорский трон сажают детей. Последние императоры в династии либо крайне слабы, либо вовсе бессильны. В конце концов какое-нибудь стихийное бедствие (наводнение или саранча) доводит и без того бурлящее недовольство до точки кипения. Династия гибнет от рук либо внутренних, либо внешних врагов; она прошла свой путь до конца. Наступает время нового цикла – ибо, как утверждает «Шу цзин», «небесный мандат не выдается навсегда» (глава «Кан дао»).

Таким образом, история представлялась китайцам циклическим процессом, в котором моменты порядка чередовались с периодами хаоса, а эпизоды вооруженного насилия (у) сменялись фазами мира и гражданского спокойствия (вэнь). При таком взгляде на историю основатели династий неизменно мудры и благонравны, а последние их правители слабы и бесталанны. Таким образом, путь любого правящего дома аналогичен жизненному циклу: он всегда приходит к естественному завершению. Считалось, что лучшими для государства были те времена, когда главенствовали великие мудрецы-правители. Без них, по словам философа Мэн-цзы (372–289 гг. до н. э.), «владетельные князья-чжухоу предаются распутству, а готовящиеся быть служилыми людьми чу-ши пускаются в пересуды» («Мэн-цзы», 3B.9). Тем не менее важно помнить, что понятие династического цикла оставалось не более чем моделью, используемой политическими деятелями и придворными историографами, чтобы анализировать прошлое и легитимизировать претензии на власть в настоящем. Разумеется, эта концепция никак не отражает подлинный ход исторических событий. Реконструкция китайской истории в логике династических циклов приведет к узкому и предвзятому ее пониманию, искаженному придворными. К чести современных историков, стоит отметить, что они подходят к анализу прошлого Китая более тщательно, обращаясь к архивам, деятелям и регионам, которых прежде не коснулась кисть официальных хронистов.

Когда царство Чжоу сменило Шан, новые правители воодушевлялись тем, что обрели Небесный мандат (Тянь мин): само Небо передало право на царство более достойным преемникам. Как отмечалось выше, китайское Небо (Тянь) – это не место и не созидатель, как в иудео-христианской традиции. Оно отображает силу сущего и обладает могуществом, подчиняющим всё и всех, подобно тому как небеса покрывают всю землю. Небо изображалось в виде высшей моральной инстанции. Небесный мандат – политическое понятие, вошедшее в словарь всех мыслителей и государственных деятелей традиционного Китая. Чтобы претендовать на трон, необходимо было получить Небесный мандат. С его помощью объясняли и узаконивали всякую передачу политической власти вплоть до 1911 г., когда последний китайский император отрекся от престола, а имперскую модель сменила республиканская система.

Небесный мандат можно трактовать как что-то вроде космической инвеституры: Небо выбирает наиболее талантливых и высоконравственных, наделяя их правом руководить. Небеса, как высшая сила, выдают потенциальному правителю кредит доверия; избраннику полагается приложить все усилия, чтобы распорядиться им на благо народа и страны. Но Небесный мандат – единственное, что дает владыке полномочия. Если его отбирают или передают кому-то другому, значит, Небо отправляет правителя и его дом в отставку: он не смог должным образом распорядиться своим моральным кредитом. Понятие Небесного мандата в сочетании с принципом наследственной передачи власти в императорской семье – два столпа легитимизации власти в Китае.

Но как здесь измеряли время? Это делалось разными способами. Основной из них предполагал отсчет, за основу которого бралось конкретное царствование или какая-то его часть. Например, второй год Юаньфэн обозначает второй год периода под названием «Изначальный Феникс» – он соответствует 79 г. до н. э. Эта система просуществовала до конца династии Цин, когда в январе 1912 г. была провозглашена республика. (В Японии обозначение года на основе правления императора применяется до сих пор.) Другой способ записи времени основывался на шестидесятеричной системе – она широко использовалась в традиционном Китае наряду с десятеричной. Отсчет велся, исходя из сочетания двух счетных рядов: десяти знаков, известных как «небесные стволы», и двенадцати знаков, известных как «земные ветви». Из них составлялись шестьдесят уникальных комбинаций, посредством которых отсчитывались дни или годы. Шестидесятилетний цикл знаком читателям по китайскому зодиаку, в котором двенадцать животных соответствуют «земным ветвям» (крыса, бык, тигр, кролик, дракон, змея, лошадь, овца, обезьяна, петух, собака и свинья). Происхождение китайского зодиака остается предметом дискуссий, хотя есть свидетельства использования циклов с названиями животных уже в конце периода Сражающихся царств. Некоторые ученые считают, что зодиак, возможно, имел тюркское происхождение, а в Китай попал через Центральную Азию.

По крайней мере с V в. до н. э. китайские астрономы начали соотносить движение Солнца с движением других небесных тел согласно годовому обороту, разделенному на 28 неравных частей. Измерение фаз Луны, однако, заставило перейти к членению на 29 сегментов. Именно отсюда появился год, грубо разделенный на двенадцать одинаковых кусочков – лунных месяцев. Если выстраивать календарь на основе фаз Луны довольно просто, то делать это, опираясь на обращение Солнца, гораздо сложнее, поскольку последовательность месяцев быстро начинает расходиться с наблюдаемым движением светила и сменой времен года. Обычно год состоял из двенадцати месяцев (согласно лунному циклу), но для того, чтобы синхронизировать циклы Земли, Солнца и Луны, приходилось каждые 33 месяца вставлять дополнительный (високосный) месяц. Поскольку лунный месяц длится 29–30 дней, а солнечный год – 365 дней, что не вполне соответствует двенадцати лунным месяцам, потребовался календарь: он обеспечивал соответствие циклов и показывал, сколько дней в каждом месяце.