«Я могу научиться извлекать уроки из своих ошибок, но, если ты попытаешься строить на моих ошибках свою жизнь, помни, чем все это может кончиться, Каран Акдоган! Ты не имеешь права строить жизнь на лжи!» – сказал мне Альптекин, и теперь настала моя очередь злиться. С небольшой лишь разницей. Злился я на себя самого.
После разговора с Альптекином я вернулся домой. Пока я негодовал, вокруг стали говорить об ичли кёфте и о том, как их любит Альптекин, что еще больше меня разозлило. Я был дураком, тонущим в море собственной лжи. Полным идиотом. Когда мы сидели за столом и ели, Омер спросил: «Ты съездил?» Это стало последней каплей. Он спрашивал, ездил ли я к Альптекину. Но этот вопрос был не к месту. Я и так уже запутался во всех этих тайнах. Каждый раз, когда я вспоминал Альптекина и его слова, я выходил из себя.
Я боялся, что он окажется прав. Неужели я действительно собирался строить свою жизнь на лжи?
Знаю, ты тоже скажешь, что Альптекин прав. Вы и так всегда стояли друг за друга горой. На этот раз вы оба правы. Я попытался построить свое счастье на лжи и оказался под ее обломками. Девушка, которая была для меня всем, теперь оказалась на расстоянии многих километров от меня. И Альптекин, выплеснувший свой гнев, и Омер, который время от времени пытался меня поучать, были правы. Я все сильнее привязывался к Ляль и не мог остановиться. Она была всего лишь девушкой, которой я хотел помочь, чтобы искупить свою вину. Мне следовало смириться с этим, но я выместил на ней свой гнев. Когда Ариф сказал, что она не желает, чтобы тот называл ее «госпожой», я понял, что Ляль уже привыкла и к этому дому, и к нам. Я должен был это остановить. Она была в нашем доме всего лишь гостьей, и в скором времени она ушла бы и покинула меня. Я не мог позволить себе к ней привыкнуть. И уже точно не мог позволить ей привыкнуть к нам. Этого нельзя было допустить. Ведь она бы очень, очень расстроилась, когда узнала бы правду. Я не мог позволить такому случиться.
Я не рассказал тебе самое ужасное. Я выместил свой гнев на ней. Я разозлился на нее… я сказал ей, что никто в этом доме ей не друг, сказал, чтобы она следила за тем, как ведет себя, ведь оставаться ей тут недолго. Через несколько секунд я уже жалел об этих словах, но было поздно. Ляль посмотрела на меня полными обиды глазами и сказала, что хочет уйти. Даже если бы я хотел, то не смог бы ее остановить, да и не имел на это права. Она была права. Будь я на ее месте, я бы отвесил сказавшему такое увесистую пощечину. Но Ляль этого не сделала. Она, как и ты, очень мягкая.
Когда она без оглядки ушла в дом Ясина, я пошел за ней. То, что она простудилась там, – моя вина.
Когда Ясин позвонил и сказал, что Ляль заболела, я решил пробраться в дом. Я хотел быть рядом, помочь, сделать все, чтобы она выздоровела. Но ты же знаешь, я в этих делах совершенно ничего не понимаю. Пока я размышлял над тем, как бы мне попросить у Ляль прощения, я случайно дотронулся до нее. Ляль тихонько застонала, и я тут же опомнился. Что я делал? Я навязывал свою помощь девушке, которая видеть меня не желала.
Когда она сказала, что у нее болит живот, я подумал, что это все из-за меня. Может, это было из-за того, что я разбил ее нежное сердце?
Только не смейся. С той самой минуты, когда Ляль появилась в моей жизни, мой мозг перестал работать. Я правда так думаю. Когда я смотрел на нее и что-то произносил, то слова, слетавшие с моих губ, шли из моего сердца. Я говорю так, как чувствую, не подбирая слова, и только потом понимаю смысл сказанного. Твой брат превратился в полнейшего идиота.
Я хочу рассказать тебе, что чувствую, когда касаюсь ее, когда обнимаю, когда целую и вдыхаю ее запах, но мне так неловко. Я знаю, что не стоит этого стесняться, но мне кажется неправильным делиться с тобой, ведь тебя лишили возможности испытать эти чувства. Мне неловко именно поэтому, сестренка. Я не могу говорить тебе о чувствах, которые тебе никогда не испытать.
Если ты спросишь меня: «Брат, а о чем тогда ты писал все это время?», я отвечу, что и сам не знаю. Хоть ручка и в моей руке, писать меня заставляет влюбленная душа, и я не могу остановиться. Прости меня. Я знаю, много всего накопилось. Осталось кое-что еще, что мне надо рассказать. Путь, с которого уже невозможно свернуть…
Это было в те дни, когда я был готов рассказать Ляль всю правду. Я уже признался себе, что люблю ее… И не мог продолжать жить по-старому. Я представлял себе свое счастье вместе с ней, но этому мешала ложь. А потом случилось непредвиденное.
Альптекин пропал. Пока я занимался его поисками, я понял, что пока не готов рассказать Ляль всей правды. Сначала я должен был найти брата, а потом привести его к Ляль. Но я даже представить себе не мог, что Альптекин, который в целях безопасности каждый день просыпался в новом месте, был похищен Бараном Демироглу.
Когда Ляль сделала сюрприз и пришла ко мне в офис, она почувствовала, что что-то не так. Она и сама боялась узнать правду. Ее выдавали глаза.
В тот момент, когда я разглядел страх в ее взгляде, я дал себе слово, что все ей расскажу. Я собирался прийти вечером домой и открыться ей, чего бы мне это ни стоило.
Но все перечеркнул случай. Промедление стало моим вторым именем.
Ляль уехала из офиса вместе с Батуханом. Через некоторое время я узнал, что Баран Демироглу похитил Альптекина, а чуть позже – что он встретился с Ляль. В этот момент я понял, что все кончено. Любые мои действия теперь были напрасными; я чувствовал себя словно рыба, выброшенная на берег. Я знал, что Ляль уйдет. И это было лишь прелюдией к тому, что мне предстояло пережить.
Ляль ушла.
Ариф отправился вместе с ней в дом к Барану Демироглу. Ляль не захотела, чтобы я поехал с ней. Я уступил ей, но тревога разъедала меня изнутри. Я был весь на иголках, пока ждал их на улице перед домом Барана. В то время, как Ясин летел первым рейсом в Турцию, Омер паниковал не меньше меня. Список людей, которые должны были просить прощения перед Ляль, становился все длиннее. Каждый из нас мучительно ждал встречи с ней…
Я не знаю, сколько прошло времени. Когда я увидел, что Ариф вышел из дома один, я схватился за голову и в ужасе застыл. Казалось, это конец. Она передала через Арифа послание. Ляль хотела, чтобы я уважал ее решение, и просила не вмешиваться. Хоть и не прямо, но она дала понять, что вернется. Но я не мог больше ждать. Хоть Ариф и сказал, что Баран Демироглу кажется невиновным, я не мог позволить Ляль остаться с ним наедине. Я понимал, что она все узнала и уже говорила с Альптекином. Я хотел пойти к ней не для того, чтобы умолять ее о прощении, а для того, чтобы увидеть, что она в безопасности.
Я не помню, как попал в тот дом. Не помню, сколько человек побили меня, скольких побил я. Все происходило очень быстро. Спустившись в подвал, я увидел родного брата, связанного и подвешенного к потолку. А девушка, которую я любил, сидела на полу, у его ног…
«Ляль», – произнес я. Она резко поднялась с колен, а затем посмотрела мне прямо в глаза. Принять сто ударов ножом казалось мне более милосердным, чем увидеть разочарование в ее глазах. Ляль подошла ко мне. На этот раз она сделала то, что должна была, и влепила мне оглушительную пощечину, а потом, не обернувшись, вышла. От удара моя голова запрокинулась. Несколько секунд я стоял без движения. Я заслужил это. Все, о чем я думал, – ее полные слез глаза и выражение лица, которое так и стояло у меня перед внутренним взором.
Неужели можно так сильно страдать из-за любви, сестренка? Я очень рад, что тебе не довелось этого испытать.
Я не обращал внимания на крики и ругательства Барана Демироглу. Я просто забрал оттуда своего брата, и мы ушли. Я отвез Альптекина в больницу. После того как стало понятно, что с ним все в порядке, я вернулся к дому Барана Демироглу. Я был похож на пса, который ждет своего хозяина. Но ждал я только ее. Пусть даже она не посмотрит мне в лицо, я не мог заставить себя уйти.
В какой она была комнате? Плакала ли она? Как сильно меня ненавидела? Болела ли у нее душа, когда она думала обо всем, что случилось?
Пока все эти вопросы терзали мой разум, я осознавал только одно: я хотел избавить ее от страданий, но именно я причинил ей самую большую боль.
Я был раздавлен, сестренка…
Ты меня знаешь. Я пытался построить свой собственный мир. У меня были цели, желание отомстить, была миссия. Но в тот момент, когда я ее увидел, я должен был понять, что все это разрушится.
Мой мир был темным садом, а я влюбился в прекрасную розу.
На следующее утро мимо меня проехали несколько машин. Я знал, что в одной из них была Ляль. Она ехала в Урфу, и я не мог помешать ей. Она отправлялась на могилы своих родителей, хоть уже и знала, что они пусты. Что еще ей предстояло испытать? Какое горе? Ко всем ее бедам я добавлял ей новые.
Иногда я хочу оторвать себе голову. Хочу сделать себе больно, заставить себя страдать. Хочу наказать свое тело и душу за все, что она пережила по моей вине. Что бы человек ни делал, куда бы ни шел, от себя ему не убежать, сестренка. Голоса в моей голове не смолкают. Мне больно. Иногда мне невыносимо жить с таким сердцем.
Я взрослый мужчина, а один ее взгляд поразил меня так, что я все еще не могу прийти в себя.
