Рудольф Баландин – Искушение свободой (страница 43)
Некоторые ссыльные в Сибири добивались выдающихся научных результатов. Например, географ и геолог Иван Черский, открывший гигантский горный хребет, названный его именем. Или этнографы Владимир Тан-Богораз и Павел Штернберг.
Но Александра Кропоткина мало интересовала земная природа или нравы, верования и быт туземного населения. Более привлекали далекие звёздные миры.
По мнению Петра, Александр «легко различал сильные и слабые стороны различных гипотез, и без достаточного знания математики лишь при помощи живого воображения он схватывал результаты самых запутанных математических исследований.
Живя воображением среди небесных тел, он часто постигал их сложные движения лучше некоторых математиков, которые иногда теряют из виду действительность физического мира и видят только свои формулы и логические выводы из них».
Александр Кропоткин стал автором интересной работы, посвящённой звёздам и туманностям. «Время от времени, – писал Пётр, – науке нужны именно подобные обобщения широкого размаха, произведённые добросовестным, трудолюбивым умом, одарённым и критическим духом, и воображением».
Да, критическая мысль и воображение необходимы для мыслителя. Но одним этим ещё не обойдешься. Выдающиеся открытия суждено было сделать не Александру, а его младшему брату.
Главные причины не связаны с внешними обстоятельствами. Александр справлялся с отдельными трудностями. Но ему недоставало упорства в достижении цели, энтузиазма, твёрдой веры в идеалы добра, красоты и правды – той веры, без которой вряд ли можно рассчитывать на крупные творческие достижения.
При общем внешнем сходстве братья заметно различались. Вот фотография Петра в мундире камер-пажа: твёрдый взгляд, волевое лицо, чуть капризное, с некоторым задором. У Александра черты лица мягче, расплывчатые; выражение доброты и некоторой рассеянности.
Александр, в отличие от Петра, порой смирялся с обстоятельствами, избегал острых конфликтов. Терпел побои отца, а когда жил в бедности, испытывая полосу неудач, «отключался» от тягот жизни с помощью водки. У Петра это средство искусственного возбуждения и самообмана вызывало отвращение.
Пётр никогда не был удовлетворён собой. Стало быть, стремился стать лучше. Недоволен собой человек, имеющий высокие идеалы.
Признавая критику брата в свой адрес, он писал: «Из меня никогда ничего не выйдет, и я вовеки веков буду поверхностным человеком. Есть лень и недостаточность внимания… Внимание – это зерно гениальных открытий».
Летом 1864 года Александр приехал на службу в Сибирь. Его первые впечатления были нерадостны: «Да, неприветлива Сибирь. Здесь невозможен комфорт (в благородном, цивилизованном смысле этого слова)».
А Пётр тем временем беспрерывно путешествовал, порой терпел лишения, нередко превозмогал опасности и был счастлив такой жизнью.
На правах старшего и более умного брата Александр с некоторой снисходительностью относился к Петру.
Когда они некоторое время жили вместе в гостинице в Иркутске, Александр записал у себя дневнике: «Живём пока ладно, ни разу не ссорились, что довольно удивительно, ибо Петух мой не очень-то деликатного характера» (по-видимому, имеется в виду, что Пётр прям и откровенен).
На балу Александра порадовало искусство, с которым танцевал Пётр; вспомнил давнее признание отца: «Я любовался, как он порхал по паркету, и сердце моё радовалось, что я имею такого ловкого брата». Александр замечал лишь поверхностные достоинства Петра. Хотя отметил: «С ним все разговаривают, и видно, что его любят и уважают».
Искренность, открытость, тяга и любовь к людям Петра Кропоткина не были свойственны Александру. Он был поглощён переживаниями своих успехов и неудач. Замыкался на самого себя.
Пётр умел самозабвенно и лихо танцевать. Александр отводил себе место стороннего наблюдателя. Однажды он записал, что и ему пришлось выйти на паркет, ибо «не хватило одного самца».
Ненавидя самодержавие, Александр Кропоткин не желал или боялся с ним бороться. Философия и наука глубоко его не увлекали. Он рано женился, радовался и умилялся малышом-сыном. Казалось бы, Александру суждена счастливая семейная жизнь, тогда как его брату – безнадёжная борьба с гигантом-государством, а значит, поражения и беды.
Вышло наоборот. Трагичной оказалась судьба Александра Кропоткина.
Он старался помогать брату, когда тот находился в Петропавловской крепости. Жандармы установили слежку за Александром. Перехватили его письмо к политическому эмигранту, народнику, философу Петру Лаврову. В письме резко критиковался российский деспотизм, аресты революционеров-демократов.
Жандармы нагрянули в дом Александра Кропоткина с обыском. Потревожили даже больного малыша. Возмущённый отец обругал присутствовавшего при обыске прокурора, за что угодил – без суда – в заключение.
Из дома ему сообщили, что сын умирает от чахотки. Александр просил отпустить его повидаться с ребёнком. Ему отказали. Сын умер. Жена тяжело заболела.
Жандармское начальство отправило Александра Кропоткина в Сибирь. Не помогли ходатайства министру внутренних дел и Сенату. Сестра Елена подала прошение царю. Двоюродный брат Дмитрий, генерал-губернатор Харькова и флигель-адъютант царя, лично вручил прошение Александру II, возмущаясь беззаконием жандармов. Царь ответил: «Пусть посидит».
Александру мстили за дерзкий побег из тюрьмы Петра, взбесивший жандармов и царя. В Сибири он продолжил свои астрономические занятия, обобщая сведения о звёздных мирах. Отдалённость от научных центров и отсутствие новейшей научной литературы затрудняли работу.
«Порою на меня нападает фаустовская тоска», – писал Александр брату. Срок его ссылки подошёл к концу. И одновременно у 46-летнего князя Александра Кропоткина истощились духовные силы.
Угрюмая сибирская природа наводила на него уныние (у брата Петра, напротив, преодоление дикой природы укрепило дух). Его тяготила мысль о бесцельно пройденном жизненном пути: ни научных открытий, ни философских откровений, ни общественной деятельности – ничего не состоялось. А в юности мечталось о многом! Даже страдать пришлось за революционную деятельность не свою – брата…
Осенью 1886 года Александр Кропоткин отправил жену с тремя детьми с последним пароходом в дальнюю дорогу в Европейскую Россию. И застрелился.
Глава VI. Анархия – это свобода
– Позвольте поинтересоваться, Сократ Платонович, почему вы без ложной скромности зовёте себя неведомым гением?
Они беседовали в тесной конуре московского Сократа, прихлёбывая горячий чаёк, едва отличимый по цвету от чистой воды. Хозяин временами подкладывал в пасть чугунной огнедышащей твари берёзовые поленца. Большевики наладили снабжение города дровами; порой на несколько часов подавали электричество.
– Я полагал, вы могли бы и сами догадаться.
– По моему разумению, начитанного умного человека вовсе не обязательно считать гением. А если неведомый, то как определить, что это гений, а не просто так? Нет объективного суждения.
– А как вы считаете, что прежде: субъект или объект? Сознание, нечто субъективное, или материя, вещь сугубо объективная?
– Я не углублялся в эту проблему. Но в принципе я материалист.
– Скорбное учение. Верить в примат мёртвой материи? Нет ничего печальнее на свете.
– Следовательно, вы идеалист, как Платон и Сократ?
– Что вы, я материю обожаю. Что есть сознание вне тела? Абстракция. У Владимира Соловьёва есть чудное определение: Богоматерия. Не мироздание, конструкция мира, а организм вселенной, пронизанный жизнью и разумом. Триединство материи, духа и сознания.
Для Сергея такие беседы помогали забывать о текущей суете и журналистских обязанностях. Теперь ему ничего не угрожало. Разнузданный анархист Степан Егорович скончался на третий день после тяжёлого ранения. Манюша не появлялась. О ней Сергей вспоминал мимолётно и спокойно, словно он лишь заходил к ней испить чайку у самовара, только и всего.
Телесная привязанность сохраняется при наличии вожделенного тела, – рассудил Сергей. Возможно, так он утешал себя, а может быть, констатировал истину.
При склонности к аналогиям он придумал нечто подобное закону всемирного тяготения тел мужчины и женщины. Оно убывает с увеличением расстояния в геометрической прогрессии. А при сближении происходит слияние воедино, хотя и не навсегда.
Но есть иная связь двух тел. Она преодолевает закон материального мира. Так наша мысль в мгновение достигает Луны, Солнца, планет, звёзд, как бы далеко от нас они ни находились. Такова связь духовная – вне пространства и времени, во всюдности и вечности…
Эти размышления он приберегал для будущих литературных сочинений, занося в особый блокнот. В нём же стали появляться запомнившиеся Сергею высказывания московского Сократа, не возражавшего против этого.
– Вы, Серж, возможно, желали бы стать признанным гением, – говорил тот. – Рыскаете в поисках свежатины, кропаете скороспелые и скоропортящиеся газетные статьи, пытаетесь сочинить книгу, мечтаете о лаврах писателя. Но подлинных гениев признают лишь после смерти. Вас это устраивает? Меня – ни в коей мере. Самые гениальные гении, быть может, остаются непризнанными. Ибо люди с веками не мудреют. Каждый из нас, явившихся на свет, начинает с нуля. Что он усваивает? Идеи, откровения и заблуждения своего века. Но разве прежде не было сотен других стран и народов? Люди гонятся за новизной. А если прошлое мудрее настоящего, а настоящее всего лишь мудрёнее? Кого признают гением? Того, кого поняли и признали. Полагаю, есть иные мыслители, не понятые ни современниками, ни потомками. Сознание причастности к этому избранному сообществу преисполняет гордости и придаёт силы переносить превратности судьбы.