Рудольф Баландин – Искушение свободой (страница 24)

Революция всколыхнула глубинные социальные слои. Народ не пожелал оставаться трудовым «скотом», обеспечивающим благообильную жизнь избранным. Не это ли главная особенность и движущая сила революции?

По утрам Сергей любил перехватить ватрушку с чаем в кондитерской на пересечении Домниковской и Каланчёвской улиц. В соседнем доме в глубоком полуподвале располагалась пекарня, и в кондитерской всегда были свежие булочки, крендельки, ватрушки. Сергей усаживался за один из столиков, стоящих в стороне от прилавка, и присматривался к посетителям.

Такое занятие он считал упражнением для развития наблюдательности и воображения, столь необходимых писателю. По примеру Бальзака и Достоевского, не говоря уже о Конан Дойле, он старался по мелким приметам, особенностям поведения, одежды, обуви, походки, манеры говорить, по жестам, форме рук и черепа, выражению лица – предполагать профессию, образ жизни, характер, интеллект данного человека.

Значительных успехов в этом занятии он не достиг. Немногие посетители усаживались за столики. Из этого факта он сделал вполне тривиальный вывод: сюда заглядывает преимущественно местный люд.

Сладкие пончики любили покупать весёлые девицы, поглядывавшие на него. Их занятие определить не составляло труда. Из мужчин наиболее импозантно и загадочно выглядел господин с лохматыми бровями, пышной тёмно-каштановой шевелюрой, седыми висками и густой с проседью бородой.

Он был похож на философа Владимира Соловьёва. Возможно, сознательно подчёркивал такое сходство. Кем он мог быть? Маниакальным изобретателем эликсира бессмертия или вечного двигателя? Пророком космического всеединства? Попом-расстригой, усомнившимся в бытии Бога при виде того, что происходит с людьми и страной?

Заинтересовала его миленькая женщина лет двадцати, одетая скромно, но не бедно, не высматривающая клиентов и не стреляющая взглядами по сторонам. Высокая грудь, подчёркнуто тонкая талия (пожалуй, не без помощи корсета), вздёрнутый носик, пухлые губки, румянец на щеках – тип ренуаровской красотки.

Несколько отрешённое, как бы обиженное выражение лица (отчего её губки складывались бантиком или, деликатно говоря, алой розой), шляпка с вуалеткой, некоторая напряжённость в поведении могли означать, что она из мещанской среды, не бедствует, возможно, образованна и желает выглядеть как благородная дама… Или она из обедневшей дворянской среды? Или – содержанка у предприимчивого торговца… Есть ли у неё муж?

Сергей отметил, что она появляется иногда с корзинкой, куда укладывает три или четыре булочки, ватрушки. Он обычно приходил в девять утра, а она на десять – пятнадцать минут позже, почти ежедневно. Наблюдая за ней, а также за собой, он отметил, что она вызывает у него не только писательский интерес. Почти наверняка она его заметила, но вида не подавала.

Его вдруг осенила догадка: она вдова молодого офицера, убитого на войне, живёт одна, страдает от одиночества, но из гордости избегает случайных знакомств. С корзинкой она навещает своих бедных родственников, чтобы подкормить их детей. А потом опять возвращается в свою одинокую квартиру, где выполняет домашнюю работу…

А что, если попытаться разделить с ней одиночество? От этой мысли и картин, которые услужливо возникли в воображении, у него забилось сильней сердце и нахлынула волна, как выражались предки, страсти пылкой. Невпопад он вспомнил о Полине. Мысль эта была подобна камню, брошенному в гладкую стоячую воду, отражающую образ незнакомки. Изображение раздробилось и пропало.

Он успокоил себя: они с Полиной просто друзья. Да, она привлекательна, умом и душой близка ему. Но для неё, пожалуй, ближе кузен Александр, чем он; возможно, они уже договорились о совместной жизни и ждут только получения её приданого. Если бы Сергею удалось сблизиться с предполагаемой вдовушкой, это стало бы своеобразным отмщением Полине за её уклончивое поведение с ним.

Тусклым сентябрьским утром, когда она расплатилась с кондитером и вышла, Сергей встал и пошёл на ней. Она подошла к трамвайной остановке, держа в руке корзинку с плетёной крышкой. Он тоже пересёк улицу. Она обернулась, увидела его, шагнула навстречу:

– Зачем вы меня преследуете?

– Я… нет, я так… Пардон, я хотел с вами познакомиться… Если позволите.

– Вы не за такую меня приняли.

– Я? Нет, я давно вас вижу… и не хотел вас обидеть.

– Нечего тогда меня преследовать. – Она вздёрнула свой и без того вздёрнутый милый носик. Заметив, что он смущён и готов ретироваться, добавила: – Можете прийти в шесть к Петроградскому вокзалу.

Почему именно к вокзалу? – время от времени задавал он себе безответный вопрос. Покончив с делами, Сергей купил три красные розы и за пятнадцать минут до условленного срока стал прохаживаться возле вокзала, высматривая её в серой толпе, которая то редела, то шла стеной.

Она опоздала. Принимая цветы, сказала «мерси». Долго разговаривать не пожелала:

– Я вижу, вы порядочный человек. Приходите в девять часов ко мне на чай… Знаете по Домниковке третий дворик от «Кондитерской»?.. Как зайти туда, по правую руку будет дом с крыльцом, видели?.. Дальше палисад и калитка. Подходите, да только тихо, а я там встречу… За большим деревом. Только чтобы без шума, чтоб никто не видел. Я честная женщина.

– Непременно буду, – отвечал он, чувствуя горячую волну по всему телу, едва ли не дрожь.

– И не надо меня провожать, – сказала незнакомка и ушла.

Дворик, о котором она говорила, он знал. В глубине его стоял двухэтажный дом с мезонином и мансардой. А по обе стороны – каменные одноэтажные пристройки. Перед одной из них, слева, небольшой палисадник с кустами и большим тополем.

Денёк выдался пасмурный. Временами накрапывал дождь. Рано стемнело. Сергей зашёл в Елисеевский магазин на Тверской и купил конфет… Что ещё? Он был в замешательстве. Предвкушение свидания весь день мешало ему здраво размышлять. Купил швейцарского сыра и бутылку шампанского.

Двор был тёмен и тих. Возможно, здесь рано ложились спать, экономя керосин. В двухэтажном особняке в некоторых окнах горел свет. Он тихо прошёл мимо тополя и увидел калитку. При его приближении она тихонько приоткрылась.

Он вошел в палисадник. Здесь она (он так и не узнал её имени), прижимая палец к его губам, закрыла на две щеколды калитку, взяла его за руку и повела по небольшой дорожке к крыльцу. Одно окошко в домике было светлым; за двойной занавеской угадывалась керосиновая лампа на столе. Другие три окна были закрыты ставнями.

Крыльцо поскрипывало под их шагами. Дверь была приоткрыта. Они вошли в тёмную прихожую. Он оступился и задел то ли таз, то ли корыто. Замер. Она открыла дверь в комнату.

Помещение было просторное, заставленное мебелью разных стилей, словно театральным реквизитом. Лампа стояла на изящном ломберном столике у окна; рядом лежал толстый фолиант, по-видимому, Библия. В пространстве между окнами трюмо; у противоположной стены большое зеркало в резной оправе. Посредине комнаты тяжёлый дубовый стол. На нём небольшой самовар. Приятно пахло берёзовым дымком. Заварной чайник, сахарница, две большие чашки, на подносе пончики. Два венских стула.

– Садись, – негромко сказала она, указав на один из них. На ней был халат.

Он выложил провизию на стол. Для него вдруг пропало всё – стол, самовар, комната, лампа… Осталась только она. Он шагнул к ней. Она прильнула к нему, запрокинув голову для поцелуя. Он принялся целовать её нос, щеки, губы и уже не мог оторваться. Прижал её к себе, чувствуя под шелковым скользким халатом её грудь, живот, ногу, проникшую между его ног. У него перехватило дыхание, бешено колотилось сердце, а руки скользнули под халат…

– Ах, проказник, – выдохнула она, – в таком-то виде.

Он сообразил, что для начала надо бы сбросить пиджак. Она потянула его в соседнюю комнату, призрачно освещённую отражённым в большом зеркале светом лампы. Помогла ему раздеться, сбросила халатик, обнажив белое крепкое тело, и они рухнули на кровать.

– Тихо, тихо, – шептала она между сдавленными стонами, стиснув зубы. – Ещё… ещё… ещё… А-а-ах…

Отдышавшись после двух приступов страсти и немного успокоившись, они перешли к столу. Она не запахивала халат. Он, стесняясь своего естественного вида, накинул нижнюю рубашку, доходившую ему почти до колен.

Для шампанского она достала из буфета хрустальные фужеры. Выпили по два бокала. Первый он предложил:

– За любовь!

Второй:

– За счастливое знакомство… А я не знаю, как тебя зовут.

– Маруся, – ответила она и смутилась. – А тебя?

– Серж… Сергей… Ты здесь одна?

– Я тут раньше в марсанде жила.

– Где? – не понял он.

– Да тут вот, в марсанде.

Он не стал её поправлять. Понял: она жила в мансарде и, судя по всему, приехала в Москву из деревни, устроилась прислугой… Что произошло потом? Да какая разница? Видя в распахнутый халат её тело, он снова захотел её. Она, уловив это, спросила:

– Пойдем опять?

Они снова перешли в спальню…

Потом пили чай. Она сказала:

– Тебе пора.

– Ты что, кого-то ждешь?

– Никого не жду. Просто надо уходить.

– А если не уйду?

– Нельзя, Серёженька. Там за стеной свойственники… Пора тебе. До завтра. Так же приходи.

Вдруг в углу кто-то захрипел.

Сергей вздрогнул.

Раздались тихие мелодичные удары часов. Одиннадцать…

До сих пор он даже не слышал, что они тихонько постукивают и порой отбивают время. Ему казалось, что уже далеко за полночь.