Рубен Маркарьян – Ключевая фраза (страница 12)

Павел удивленно посмотрел на Лизу, как бы раздумывая, что ей ответить. Он несколько раз открывал было рот, но никак не мог издать чего-то членораздельного. Маргарита тоже смотрела на Мышкину, но теперь скорее с любопытством, без раздражения.

– Мадемуазель! – Павел собрался, наконец, с духом. – Эту историю я вам с удовольствием расскажу. Не сейчас. Сейчас, как я понимаю, мы приехали.

Павел кивнул головой в окно и обвел выразительным взглядом пассажиров вагона, начавших собираться. Он полез в карман пальто снова, достал оттуда фляжку, но открывать ее не стал, а начал шарить рукой в кармане в поисках чего-то. Через пару секунд Павел извлек из-под пальто смятую и потертую визитную карточку и протянул ее Лизе.

– Вы, если захотите, позвоните мне. Я вам про яйца расскажу, – Павел противно улыбнулся. – Могу помочь, если вдруг надо будет, с обустройством в Москве. Ну, вы понимаете…

Он подмигнул. Маргарита, увидев это, укоризненно фыркнула.

Поезд плавно подкатывал к вокзалу.

Мышкина в толпе пассажиров, набившихся в тамбуре в ожидании прибытия, через их разномастные головы в который раз читала на грязном стекле дверей «Не прислоняться». Через минуту буквы с шипением исчезнут и она шагнет на перрон, полная надежд на абсолютно новую жизнь. Вот уже слышен скрежет тормозов…

Это был звук открывающейся двери ее камеры. С прогулки вернулись заключенные соседки.

Глава 9

На следующий день адвокат Каховский снова пришел к Вульф для разговора. Комнату для допросов предоставили на редкость быстро, но пустую, дающую возможность Артему за полтора часа ожидания пересчитать все паутины по углам со скрюченными жертвами-мухами и измерить периметр этой «переговорной» разной амплитудой шагов.

Наконец, Лизу привели. Толстая конвоирша, или, правильнее сказать, конвойная, вручила заключенную, облаченную в традиционный спортивный костюм, адвокату и, зыркнув глазами, рявкнула:

– Ничего не передавать арестованной. Ничего не принимать от нее. Если что-то хотите, чтоб она написала, пусть пишет и передает через начальство СИЗО.

Сотрудница ФСИН еще раз строго взглянула на адвоката, внимавшего ее словам с чуть заметной улыбкой и в такт казенным фразам покачивавшего головой.

– И это… Не вздумайте!!! – Она сделала красноречивый жест руками, сомкнув в кольцо два пальца левой руки и прихлопнув эту конструкцию несколько раз ладонью правой. Завершив пантомиму, она погрозила пальцем адвокату, его подзащитной и вышла.

– Это она знаете о чем? – спросила Лиза несколько растерянно. Она не хотела, чтобы адвокат первым задал этот вопрос, полагая, что он может и не знать, о нарушении каких правил внутреннего распорядка его предупредили только что.

– Знаю! – совершенно серьезно ответил Каховский. – Слава Богу, давно работаю. Это она про библейские заповеди беспокоится. Во всяком случае про одну – не прелюбодействуй.

– Не понимаю, как это люди могут? Здесь? В допросной… – опустив глаза, тихо произнесла Лиза. – Мне девчонки-соседки по камере говорили: главное, чтоб мужик хороший попался, успел все. Шутят так… Они ж это не ради удовольствия, а для того, чтоб забеременеть. Беременным другой режим, да и срок меньше…

– Угу, а то и отсрочка исполнения приговора, – сообщил адвокат. – Я слышал, раньше оперативные сотрудники, что промышляли тут или в колониях, иногда такие вещи исполняли. Для дела. Нужно ему, например, женщину расколоть, чтоб подельников своих сдала. А та ни в какую. Вот и заключали сделку. Он ей – возможность зачать, она ему – сведения. Про СПИД тогда было неизвестно, генетическую экспертизу на отцовство еще не придумали. Да и мало бы кто отважился подавать в суд на опера – устанавливать отцовство. Получалось вроде прелюбодеяние, а вроде и борьба с преступностью и заодно помощь ближнему. Не говоря уже о вкладе в нормализацию демографической ситуации в стране. Извините, увлекся…

Каховский заметил, что Лиза не в восторге от его шутливого тона. Он открыл принесенную с собой папку со скоросшивателем, вынул из прозрачных файлов несколько скрипучих листов бумаги и украсил ими видавший виды стол. Достав из внутреннего кармана пиджака ручку, адвокат поднес перо к бумаге. В правом верхнем углу листа написал слова «Допрос Вульф». Поставил дату. Рядом с датой написал: «Адвокатское досье, данные заметки составляют адвокатскую тайну». Нарисовал два смайлика и что-то похожее на фаллос сверху.

Лиза молча наблюдала. Видя ее неприкрытое удивление, Каховский пояснил:

– Это тогда точно моя, а не ваша записка. На выходе могут изъять и пытаться прочесть. Я еще не то нарисую. Пусть думают, что это такой гусь лапчатый.

Девушка выдавила из себя подобие улыбки, просто уронив уголки губ.

– Лиза, – серьезно продолжил адвокат. – Мы же решили идти к присяжным. Значит, нам нужно работать. Вы будете помогать?

– Ну, мы же решили… – Лиза посмотрела адвокату прямо в глаза. – Вы, наверное, хотите знать все до последней детали. Я вам все расскажу. Насчет передачи кислоты Валере, знаете…

– Лиза, давайте не с кислоты начнем. Давайте с ваших отношений с мужем. Присяжные – это не следователь и не прокурор. Это люди, которые в большей степени предпочитают найти ответ на вопрос «Почему это произошло?», нежели чем «Каковы детали того, что произошло?». Улавливаете разницу? Для них мотив важнее, чем все доказательства, вместе взятые. Они не должны видеть в вас механическое существо, покусившееся на святое – человеческую жизнь, им нужно знать вас от и до, чтобы понять – вы вообще можете быть виновны, или это ошибка какая-то, стечение обстоятельств? Поэтому расскажите мне о вашей жизни с Федором, вы ведь прожили пять лет. Учтите, прокурор будет выставлять вас похотливым чудовищем, и то, что обычно может разжалобить присяжных, а именно ваше тяжелое детство, пьяница-мать, о которой я знаю уже, – все это будет преподнесено так, что у присяжных должна возникнуть только одна мысль – иначе она не смогла поступить, ибо она порочна. Причем они будут понимать, что пороки ваши – это результат вашего тяжелого детства, но для вердикта «виновен» это значения не имеет. Неблагополучная семья может смягчить приговор, но на главный вопрос о виновности этот фактор не повлияет.

– У меня не всегда была неблагополучная семья! – вспыхнув, воскликнула Лиза. – Мать начала пить после смерти дедушки, ее отца. Отец мой, правда, бросил нас, и я его не помню, но он исправно присылал алименты. А вот дед… Вы знаете, какой у меня был дед! Он был очень крут. Очень. Он служил в НКВД, кстати, воевал, у него медали были. Я помню, китель висел в шкафу – парадный. Мама рассказывала, ему ночью звонили в дверь, он просто одевался, шел и все разруливал, как Бэтмен… Его имя до сих пор на досках почета в каких-то управлениях. Мне говорили. Но для моей мамы он был самый любящий на свете отец. А для меня он был человеком, научившим меня кататься на велосипеде, выпиливающим лобзиком в своем гараже какие-то немыслимые штуковины и каждое утро приносящим мне из булочной вкуснющие булочки, за которыми он ходил рано утром специально для меня.

– Наверное, он был уважаемым человеком, надо будет навести справки о нем, тем более если на доске почета, – адвокат что-то записывал.

– Наверное… Наверное, он был очень крутым, – Лиза оторвала взгляд от записей адвоката и уставилась в стену. – И реализован был очень. И помнят его. Только по моим ощущениям он – человек, который поймает мой велик через круг стадиона, и я точно не упаду, потому как тормозить у меня не получалось. И не будь его рядом, что мне от его заслуг перед отечеством? А вот булки и навык езды на велосипеде… На всю жизнь со мной. И еще портфель с зайчиком… С которым я пошла в первый класс. Мы с ним его покупали вместе. А потом ехали на поезде домой к маме, и мне казалось, что у меня самый красивый портфель во всем вагоне, предмет вожделения всех присутствующих. Я помню, как он смотрел на меня нежно и упивался моим складыванием-выкладыванием по дороге всех моих кукол и прочих мелочей в этот портфель. И как наше с ним общение умиляло присутствующих, когда я просила достать мне портфель с багажной полки и начинала очередной круг открывания-закрывания всех этих собачек на портфеле. И да… Он носил на пенсии свои милицейские рубашки на огород. И выращивал для меня клубнику, самую вкусную на свете. И очень ждал, чтобы я успела на первые ягоды на каникулах. И всегда рано утром брился и пшикался такой пшикалкой-одеколоном из трюмо, носил смешные кепки и шляпы. И еще был очень немногословен. Но был таким добрым, что достаточно было залезть к нему на колени, чтобы понять, что ты «в домике»… От него пахло «Примой» вперемешку с одеколоном, и вечером у него кололся подбородок, когда я шла целовать его на ночь. И он единственный укладывал меня спать быстро. Потому что… Он пел мне одну и ту же песенку на украинском. Я хохотала и точно знала, что завтра будет так же весело, когда он начнет петь про «Коныка бэз ногы»…

Лиза замолчала. Она смотрела в стену и ее глаза наполнились слезами. Опустила голову, обхватила ее руками. Плечи задрожали, в такт им задрожали полоски известного спортивного бренда на груди. Почему-то Артем смотрел именно на него. Выработанная годами привычка прятаться от чужих эмоций, смотреть в какую-то независимую от них точку. Так ты не принимаешь столько боли на себя. Он отвинтил пластиковую голову стоявшей на столе бутылке с водой, принесенной с воли, протянул плачущей Елизавете.