Розелла Посторино – Дегустаторши (страница 37)

Впрочем, фюрер испытывал те же страдания, да и не только он. Чтобы выбраться из полуразрушенного барака, ему пришлось опереться на Кейтеля, не получившего ни единой царапины. Перемазанный сажей, с обгоревшими на затылке волосами, висящей, как у марионетки, рукой, в разодранных брюках – подобии папуасской юбочки, – Гитлер выглядел еще нелепее мамы.

Но он выжил. И намеревался отомстить.

Об этом он объявил по радио где-то около часу ночи. Мы с Гертой и Йозефом, совершенно вымотанные, забыв даже поужинать, слушали его речь за кухонным столом. А что нам еще оставалось? В тот день наш ужин отменили, я не села в автобус, да и все равно меня бы не нашли. Я вернулась лишь через несколько часов, пешком, молча распрощавшись у калитки с Уллой и Лени, без умолку строившими гипотезы, что будет дальше, раз Гитлер мертв.

Но Гитлер остался в живых и теперь сообщал немецкой нации и всей Европе через радиопередатчики, что избежал смерти и видит в этом знак Провидения, а потому будет продолжать свою работу.

Затем выступил Муссолини: из-за опоздания поезда он прибыл только к четырем (а ведь именно ради встречи с ним Гитлер перенес совещание) и долго бродил по развалинам барака вместе со своим пострадавшим приятелем, в прошлом году отправившим в Гран-Сассо отряд диверсантов, чтобы вытащить его из тюрьмы. Даже зять дуче, Галеаццо Чиано, голосовал в июле прошлого года против него – июль явно был месяцем, неблагоприятным для диктаторов. Впрочем, неисправимый оптимист Муссолини все еще надеялся вернуть себе доверие короля – того самого, который назвал его гауляйтером Гитлера в Италии.

Все итальянцы такие: трусоватые, довольно ленивые и, разумеется, далеко не лучшие в мире солдаты – зато оптимисты. А Муссолини к тому же всегда был хорошим другом. И потом, должен же Гитлер рано или поздно показать, как у него получается подражать смеху Виктора Эммануила? Из всех государственных деятелей, которых Гитлер любил передразнивать, образ этого писклявого коротышки был его коньком, и все присутствующие хохотали до слез. Но было не время шутить: лодыжки обожжены, рука безвольно повисла. Фюрер водил Муссолини по руинам лишь потому, что, если бы он лег в постель, как советовали врачи, мир наплел бы о нем кучу небылиц.

Своими глазами увидев, какая опасность грозила его другу, дуче ожидаемо проявил оптимизм: после такого чуда они просто не могут проиграть войну. И между прочим, чудо случилось отчасти из-за него, Муссолини, хотя Гитлер, наверное, об этом даже не подозревает: из-за переноса времени совещания заговорщики успели заложить лишь одну бомбу вместо двух, а ее оказалось недостаточно. Выходит, Муссолини спас Гитлеру жизнь.

Фюрер по радио вопил, что речь идет лишь о кучке преступников, не имеющих ничего общего с вермахтом и немецким народом, которые будут беспощадно уничтожены.

Йозеф, мусоливший трубку, скрипнул зубами: вслед за сыном, которого он даже не смог похоронить, семья в тот же день чуть не потеряла и меня. Его неподвижная поза и застывший на скатерти кулак удерживали от проявлений нежности даже забившегося под стол Мурлыку.

Звон в голове становился все мучительнее, но тут Гитлер произнес знакомое имя – «Штауффенберг», и я, прикрыв ухо ладонью, принялась вслушиваться: контраст между раскаленной ушной раковиной и моей холодной рукой на миг утихомирил боль.

Именно Штауффенберг организовал путч, заявил фюрер, и я, еще не зная, что полковник расстрелян, сразу подумала о Марии: какая судьба ожидает мою подругу?

Я открыла нараспашку окно: стояла жаркая июльская ночь. Никто не ждал на улице, сарай был закрыт, и только лягушки невозмутимо квакали, не подозревая о том, что́ несколько часов назад пришлось пережить их хозяину. Скорее всего, они даже не подозревали, что у них вообще есть хозяин.

– Мы рассчитаемся с ними так, как принято у нас, национал-социалистов! – выкрикнул Гитлер, и Йозеф стиснул зубы, сломав мундштук своей трубки.

Марию с мужем арестовали на следующий день, переправили в Берлин и бросили в тюрьму. В деревне об этом узнали сразу: слух передавался из уст в уста, в очереди за молоком или к колодцу, летел над рассветными полями до самого озера Мой, где купались дети Хайке, наконец-то научившиеся плавать. Каждый представлял себе пустой огромный замок: теперь, когда баронов не стало и слугам пришлось закрыть ставни, они, простые селяне, могли бы туда попасть, хотя бы через заднюю дверь, и поглазеть на роскошь и великолепие, каких никогда не видывали, а после выйти через парадный вход, будто после званого ужина, пряча под рубашкой или в брюках что-нибудь ценное… Но замок охраняли круглые сутки, и проникнуть внутрь не смог никто.

Даже Йозеф остался без работы.

– Так оно лучше, разве не видишь, ты для этого уже староват, – ворчала Герта, опасавшаяся, что после стольких лет на службе у баронессы Йозефа могут в чем-нибудь заподозрить.

Боялась она и за меня, даже учинила допрос с пристрастием: о чем я успела рассказать той женщине, насколько близко мы общались, не встречала ли я в доме никого подозрительного – а вдруг Мария сама была заговорщицей, от которой стоило бы держаться подальше? Бедная моя избалованная, но от этого не менее заботливая подруга: ее заперли в темной камере, лишив любимых нот и платья с вырезом, почти такого же, как мое.

Гитлер приказал не терять даром времени: Народная судебная палата[18] вместо военного трибунала, короткий судебный процесс и немедленная казнь через повешение, вместо петли на шею – фортепианная струна, свисающая с мясницкого крюка. Искали не только подозреваемых в заговоре, но также их родственников и друзей; казни подлежали даже те, кто предоставил разыскиваемым убежище. Клеменс фон Мильдернхаген и его жена Мария были давними друзьями полковника Штауффенберга и часто принимали его у себя в замке. Обвинение посчитало, что именно там Штауффенберг встречался с остальными заговорщиками, поэтому барон с баронессой из Гросс-Парча сразу же попали под подозрение.

Но что могли знать обвинители о безграничном энтузиазме Марии, о ее мыслях, вечно скачущих с одного на другое? Всерьез она могла думать только о том немногом, чем интересовалась, – большей частью то были цветы и песни. Я понятия не имела, действовал ли полковник за спиной у супругов, используя замок для своих переговоров, или барон тайком от жены стал его соучастником: у меня не было с ним никаких отношений. Но я точно знала, что Мария любила как Штауффенберга, так и Гитлера. И оба ее предали.

На тумбочке у моей кровати, рядом с керосиновой лампой, до сих пор лежала книга, которую я ей так и не вернула: томик Стефана Георге. Клаус сам подарил его баронессе – так гласило посвящение на титульном листе. Наверное, книга была ей очень дорога, и тем не менее Мария одолжила ее мне. Выходит, она была ко мне привязана, пускай и особенным, свойственным ей образом, – гораздо больше, чем я к ней: ее оторванность от мира меня скорее смешила.

Я стала вырывать из книги страницы, одну за другой, превращая каждую в бумажный шарик, и разожгла на заднем дворе небольшой костер. Увидев, как поднимается пламя, Мурлыка испуганно забился в дом. Я сожгла книгу одна: не понадобились ни штурмовые отряды, ни запряженные волами повозки, ни даже торжествующий клекот кур. Придя в ужас от мысли, что, явившись ко мне, нацисты найдут автограф Штауффенберга на стихах Георге и тут же меня арестуют, я сожгла злосчастный том стихов – и теперь могла отрицать, что знала Марию. Но костер, уничтоживший то, что от нее осталось, стал для меня еще и неловким ритуалом прощания.

Йозефа допрашивали, но вскоре отпустили, а обо мне никто и не вспомнил. Не знаю, что случилось с Йоргом и Михаэлем: они ведь были детьми, а немцы, как известно, любят детей.

Новые указания насчет безопасности фюрера касались и нас, пробовальщиц пищи: наскоро собрав вещи, мы покинули свои дома. Прижавшись лбом к стеклу, Герта смотрела, как я исчезаю за поворотом на Гросс-Парч, и в глазах ее стояла та же тревога, что и в первый день.

Охранники во дворе обыскали теперь не только нас, но и чемоданы; лишь после этого нам разрешили войти. Отныне Краузендорф предоставлял нам не только обед и ужин, но и ночлег; он стал нашей тюрьмой. Ночевать дома разрешалось только по пятницам и субботам, остальные дни недели принадлежали фюреру, который скупил наши жизни оптом, даже не обсудив цену. Запертые в казарме, мы стали солдатами без оружия, рабынями самого высокого ранга, тем, чего не существует. За пределами Растенбурга никто так и не узнал о нашем существовании.

Циглер вернулся на следующий день после взрыва. Первым делом он заявился в столовую и принялся вопить, что с этого момента наблюдать за нами будут круглосуточно: недавние события показали, что верить нельзя никому, не говоря уже о нас, полуграмотных крестьянках, привыкших жить среди скота, да знаем ли мы вообще, что такое честность и верность, разве что по радио слышали: «Честность и верность навек сохрани»[19], но это дело такое, в одно ухо влетело, в другое вылетело, а так все мы – потенциальные предательницы, готовые за кусок хлеба продать собственного ребенка, раскидывающие ноги при каждом удобном случае, но теперь он запрет нас в клетке, как диких животных, и все будет по-другому.