Рой Якобсен – Незримые (страница 34)

На это Ларс тоже почти не отвечает, они приходят на факторию – здесь их ждет другое дело.

Ларс загоняет ялик под подъемный кран, и на берег переправляют тяжеленную бочку с яйцами и сушеную рыбу. Услышав на пристани шум, Банг Юхансен выходит к ним и спрашивает, что происходит.

Он хочет проверить яйца на свежесть, открывает крышку бочки, смахивает песок, достает четыре больших чаячьих яйца и два гагачьих, и опускает их в воду. Яйца тонут, как и полагается, вот только он положил их в бочонок глубиной почти метр, а не в ведро, поэтому, чтобы достать их оттуда, ему приходится сунуть голову внутрь и почти нырнуть. Выныривает он сверху весь мокрый, они смеются над ним, он улыбается и спрашивает:

– Сколько у вас яиц в одной бочке?

– Восемьдесят, – отвечает Ларс.

– И еще есть?

– Еще бочка. Завтра будет.

Банг Юхансен кивает и начинает инспектировать сушеную рыбу, которую они свалили в грузовой поддон. Здесь ему тоже придраться не к чему. Вот только цена упала, это все рынок…

– Жирная корова, – говорит Феликс.

– Чего-чего?

Феликс того и гляди повторит, и Ингрид отвешивает ему затрещину.

– Сам не понимает, чего несет.

– Понимаю! – возражает Феликс и хватает еще одну затрещину. Опустив голову и разглядывая доски пристани, Ларс улыбается, а Банг Юхансен говорит, мол, вот сопляк дурной, снова смотрит на рыбу и спрашивает, сколько тут. Ингрид просит его взвесить рыбу и дать им расписку, и еще одну – за яйца. Он взвешивает так, чтобы все вокруг видели, вес получается тот же, что и у них самих, когда они взвешивали ее на острове. И расписки он им тоже отдает.

– Так ведь у вас и пух есть?

Ингрид успокаивается и отвечает Бангу Юхансену, что про пух они попозже поговорят.

– Почему?

То, как он задает этот вопрос, его взгляд, выражение лица заставляют Ингрид спросить, действительно ли ему нужен пух. Он отвечает, что, разумеется, пух ему нужен. Ингрид и прежде такое видела, когда приходила сюда с отцом, тогда владелец фактории просто называл цену, и отец соглашался или отказывался и уезжал, порой ни с чем. Ингрид спрашивает, почем в этом году пух. Банг Юхансен называет цену. Ингрид повторяет, что подумает, – сперва надо оставшуюся рыбу доставить, на это уйдет дня три-четыре, и яйца тоже привезти. Банг Юхансен кивает:

– Ну да, ну да, яйца.

По пути домой Феликс с Ларсом сидят на веслах, а Ингрид на скамейке на корме. На коленях у нее коричневый конверт, а мягкий летний ветер треплет ей волосы.

– Ты чего улыбаешься? – спрашивается Ларс.

– Ничего, – отвечает королева Баррёя. Ее ввозят в королевство подданные, которые ничего не подозревают о ее планах и ничего не узнают о них, пока планы не начнут воплощаться в жизнь. Она научилась этому у отца. Молчание. Неожиданность. Конверт со свидетельством о передаче имущества и копиями. Нет, это у матери она такому научилась. Или нет? Ингрид не помнит. Она больше не улыбается. Она тоскует по ним обоим так, как ни разу не тосковала с тех пор, как они умерли. А Ларс смотрит в другую сторону.

Глава 52

У Ханса Баррёя было три мечты: он мечтал о судне с двигателем, об острове побольше и о другой жизни. О первых двух он рассказывал направо и налево, и близким, и малознакомым, а вот в последней никому не признавался, даже себе.

У Марии тоже было три мечты: много детей, остров поменьше и другая жизнь. В отличие от супруга, она часто думала о последней, и по мере того как первые две делались все призрачнее и незримее, третья росла и тяжелела.

Когда муж умер, Марию настигло раскаяние.

Раскаяние в мечте разрушает сильнее, чем что бы то ни было еще. Мария раскаивалась, что считала остров чересчур большим, со всей его нескончаемой работой, и в том, что хотела больше детей, имея Ингрид.

Затем к ней подобрался страх, то чувство, которое когда-то посеял здесь беглый заключенный, похитивший у них нечто, о чем они и не подозревали, и оставивший отпечаток на их жизни, – этот страх приносили ветер, птицы и море, снег, вода на кухне, и орлы, которые повадились садиться на крышу нового лодочного сарая. Она слышала, как крадется по полу кошка и как грохот ее шагов сливается в твердую каплю, а та расползается и снова сжимается, будто звериное сердце.

– Мама, я тебя провожу, – говорит Ингрид, стоя на пороге своей бывшей комнаты и дожидаясь, когда Мария оденется.

Они спускаются на кухню, пьют кофе и завтракают тем, что приготовила Барбру. Барбру уже наведалась к коровам, они сейчас круглосуточно пасутся и, звеня колокольчиками, возвращаются к дому, когда вымя лопается, и будят того, кто прислушивается, а этим летом прислушивается Барбру. Она бранится, встает и доит коров, у Ингрид же есть другие дела.

Ингрид снова идет наверх и будит Сюсанну, ждет, когда та оденется, эту одежду еще и сама Ингрид носила, спускаются в кухню, завтракают и выходят в поле, будь то дождь или вёдро.

Они обходят остров и видят, что трава выросла, и знают, что она и еще вырастет. Они садятся на весла, плывут на островки и пересчитывают ягнят. Что-то Мария узнает, но не все, она говорит: ну да! – заметив что-то, чего даже Ингрид не помнит. Мария спрашивает, сколько у нее детей. Трое, – отвечает Ингрид. Нет, – говорит Мария. Отдельные слова она произносит так, словно учится говорить: лодка, маяк, лошадь… Вон дети, – говорит она, завидев ялик, который отвозил в факторию сушеную рыбу и возвращается домой. Ингрид кричит им: расписку не забыли? Ларс не отвечает, поднимается по веревочной лестнице и идет к дому перекусить, а следом шагает Феликс.

Мария улыбается.

Со всем вокруг ее улыбка не вяжется.

Они садятся на пристани, и Мария рассказывает, как ее муж был одет, когда они познакомились, что он говорил, о его затеях, Ингрид быстро моргает, но слушает. Лошадь, песок, печка… Сюсанна бросает в море камушки, она стоит на самом краю пристани, и Ингрид велит ей отойти оттуда. Мария отмечает, какая малышка красивая, причесанная и ухоженная, точно куколка, и Ингрид думает, что малышка сейчас еще извазюкается, ну да не беда, даже Мария отметила, какая она чистая, значит, малышка уже начала себе привилегии отвоевывать. Сегодня вечером надо будет ее на дойку взять, коровы сейчас в Выменном саду пасутся, там все равно косилкой не пройдешься, а трава все растет, и самые мирные дни в году сливаются друг с дружкой, не разделенные ночами, а трава растет, и дождь падает на остров, и светит солнце, и кричат чайки, и Паулус, наконец, привозит лошадь.

Полнолунная вода, полночь, все звуки словно повисают в стеклянной колбе, голос белых ночей. Ингрид замечает, как меняется взгляд Марии при виде лошади, Паулус привязал ее за ноги, за круп и за голову к релингу, рубке и мачте, и лошадь похожа на деревянную игрушку, но успела наложить на палубу огромную кучу.

На шхуну перекидывают трап, который сколотили Ларс с Феликсом, лошадь сводят на берег, было решено, что она останется на Баррёе до следующего большого прилива, Ингрид тут же прикинула, что он придется на макушку лета, к тому времени они успеют вспахать и картофельную грядку к следующему лету тоже.

Паулус привез и товары из лавки. Ингрид хочет проверить, что прибыло все по списку, но натыкается на взгляд Марии – та положила руку на гриву лошади, словно приветствуя животное, глаза закатились, голова поникла и болтается, Мария пошатнулась, но грива, за которую она держится, не дала ей упасть, Мария поднимает голову и смотрит на Ингрид, и глаза больше не закатываются. Ингрид тянется разжать ей пальцы и увести в дом, но Мария сама опускает руку, похлопывает лошадь по крупу и говорит:

– Они коня пристрелили.

– Как это?

– Они коня порешили и думали, мы не видим.

Остальные уводят лошадь к южному берегу. Мария с Ингрид поднимаются к дому и садятся на крышку колодца. Полуночное солнце перебирает Марии волосы, белит их, их даже в косу не заплетешь. Мария говорит, что в больнице разговаривала с Сесение, несколько раз, точнее, пыталась, Сесение больше не вернется.

Ингрид кивает.

– Ты поняла, чего я толкую?

– Да, – отвечает Ингрид.

Мария спрашивает, все ли она уладила со священником, выправила ли бумаги?

Ингрид кивает.

– Хорошо.

Ингрид спрашивает, не хочет ли мама переселиться обратно в южную залу. Мария отвечает, что это ей не нужно. Она говорит, что хотела рассказать врачам о грохоте от кошачьих лап, но те спрашивали лишь о супруге, и она вспомнила один случай: за столом он садился напротив нее, чтобы ни на секунду не упускать ее из виду, он сказал это всего год назад, или два. Потом она уснула и проснулась, лишь когда дотронулась рукой до лошади и ощутила, как под горячей кожей перекатываются мышцы. Ингрид говорит, что понимает, однако ее мучает беспокойство, и она спрашивает, как матери кажется: знал ли отец, что умрет? Мария задумывается и отвечает нет, смерть у него была хорошая, он умер, когда следовало, просто, как и многое хорошее, обнаружить это невозможно.

Глава 53

Коня звали Вильгельмом, в честь императора, и он был не похож на прежнего коня, во-первых, он не удивился, что попал на остров, и он не лягался – ленивый и добрый, он тотчас же ложился и засыпал, стоило его только распрячь и избавить от бремени. Сюсанна с Феликсом катались на нем.

Вместе с конем на остров доставили два бидона льняного масла, мешки – один маленький и один большой – с порошковой краской, и кисти, Ингрид решила покрасить дом.