Рой Якобсен – Незримые (страница 24)

И тем не менее год этот был важный. Намного важнее, чем два предыдущих, тоже впустую потраченных. Хотя значения его он для себя еще не прояснил. Ханс тоскует по отцу.

Глава 38

Сигнальную веху ставят той же осенью. Но в отсутствие Ханса Баррёя, он снова уезжает на строительство железной дороги, зарабатывать деньги. Ингрид дома тоже нет. Ей предстоит конфирмация, и она вместе с пятнадцатью другими подростками с островов проходит обучение. В это время она живет у Карен Луисе Малмберге и, когда не читает катехизис, присматривает за двумя ее сыновьями и учится работать по дому, все это в компании Нелли, Юсефине и еще одной девочки – лучше и не придумаешь, да? Карен Луисе снова ребенка ждет, у пастора это уже восьмой, и никто из них не умер.

Поэтому, когда прибывает рабочая бригада маячного управления, на Баррёе только Мария и Барбру. В бригаде одиннадцать мужчин, у них тоже есть лодка и плот, а одеждой они одновременно смахивают на строителей-железнодорожников и бригадиров, все из себя важные, в кепках, жилетах, высоких резиновых сапогах и шерстяных куртках, придающих им сходство с инженерами. У них хорошие манеры, и, покупая мясо, рыбу или лепешки, рабочие ведут себя вежливо и оставляют деньги. Ночуют они в обитой железом лодке, которая называется «Глюнтен II», пришвартованной к новой пристани. В хорошую погоду ее ставят на якорь прямо напротив стройплощадки.

Но уже в первый же день они допускают оплошность, которую Мария не спешит исправить или которой не придает значения. Строительство начинают не на Скарвхолмене, как было решено, а прямо на южной оконечности Баррёя. И никакая это не сигнальная веха, а сооружение из железа, четыре т-образных балки вбивают в гору и цементируют, сверху устанавливают фонарь высотой в человеческий рост, белый маяк с красной шляпой, который издалека напоминает одновременно насекомое и летающего клоуна. Гореть в нем будет парафин – он поступает через шланг из бака, вделанного в скалу внизу, и гореть он должен с первого октября по первое марта, потом его необходимо погасить, однако само красно-белое сооружение все равно можно будет отовсюду разглядеть.

Скоро ноябрь.

Свет на южной оконечности Баррёя пульсирует больше месяца, когда строитель железной дороги возвращается домой и взвивается до потолка: на его собственном острове вымахала вечно мигающая елка!

Только он не находит понимания ни у Марии, ни у Барбру. Они показывают ему сто двадцать две кроны – плату за аренду участка – и говорят, что присмотр за сигнальным огнем теперь приносит им маленький, но постоянный доход. Отныне они не только молочную продукцию производят, но и заняли свое место на карте, они – смотрители маяка на службе у государства.

Этого Ханс Баррёй вынести не в силах.

Ни на чьей службе он быть не желает.

На следующий день он садится на «молочную» шхуну, один, без Марии. И уже когда Баррёй скрывается в море у него за спиной, Ханс осознает, что он не сидит на веслах и не идет под парусом, а торжественно, в нарядной одежде путешествует по новому маршруту, словно жалоба, которую он собирается подать, несостоятельна, жаловаться будет непросто, да и в какую инстанцию?

Ханс стоит в рубке, рядом со своим старым школьным приятелем Паулусом, который уже несколько десятилетий занимается этим мирным трудом и исправно получает зарплату лишь за то, что курсирует по свободному фарватеру между факторией и островами, а когда захочет, сидит на берегу.

На Хавстейне Ханс помогает принять на борт молоко, целый двадцать один бидон с пяти хуторов, они ставят бидоны на балластный блок и двигаются дальше на Скарвен, принимают еще пятнадцать бидонов, потом, на Лютвэре, следующие одиннадцать и ближе к вечеру приходят на факторию. Для визита к начальнику администрации уже поздно, поэтому Ханс идет к рорбю[5], которым островитяне могут свободно пользоваться, растапливает печку, варит кофе и ложится спать, решив, что утро вечера мудренее.

Утром он снова не идет в деревню. Возле пристани стоит пароход, связывающий остров Хуведёя с материком. И внутри у Ханса что-то происходит. Он садится на пароход, сходит на берег в городе, идет в лавку, торгующую снастями, и покупает четыре новых корзины с леской, восемь мотков снастей, буйреп, крючки, пенковую сеть и ножи. Затем он покупает кофе и мешок сахару, мешок гороха и банку копченых колбасок, рождественскую скатерть, три рождественских журнала для детей, две бутылки водки, восемь метров синей цветастой ткани на платья и комод с шестью ящичками, а в придачу – картину в рамке, на которой изображена лодка под парусом.

Тем же вечером он возвращается на пароме обратно, ночует в рорбю, загружает покупки на «молочную» шхуну и сходит на берег на Баррёе спустя ровно двое суток после отъезда.

На пристани его встречают домочадцы с двумя бидонами молока.

Самое сильное впечатление на них производит не комод, а рождественские журналы и скатерть. Но это пока они, поставив комод в гостиной, повнимательнее не рассмотрели его. Мария чует подвох. Она выдвигает ящички, и те радостно выкатываются, словно намасленные колеса по смазанным рельсам. У комода изогнутые ножки, которые заканчиваются маленькими кошачьими лапками, ящички и четыре скругленных угла украшены резьбой, а сзади прибита латунная бляшка. «Мебельных дел мастер Кофоед и сын, Нидарос», – читает Мария.

Она интересуется, что Ханс такое придумал. Комод ей, что, не нравится? – спрашивает Ханс. Мария интересуется, сколько он стоил. Ханс отвечает, что не помнит. Ему что, чек не дали? – спрашивает она. Он отвечает, что нет. Она выдвигает ящички, и снова задвигает их, и чувствует слабый аромат камфары, и гибискуса, и вишни, и непонятно, чего еще, она вдыхает аромат чего-то экзотического и смотрит на мужа, а тот, повернувшись к ней спиной, вбивает молотком гвоздь и вешает возле окна на восточной стене картину с лодкой под парусом. Проверив, что висит она ровно, он идет на кухню, садится в отцовское кресло-качалку, наливает себе стопку, закуривает трубку и говорит, что завтра они будут скот забивать. Свиней на Баррёе не всегда держат, но в этом году одна у них есть. Завтра пора ей умирать.

По другую сторону стола сидят Ингрид с Ларсом. Они читают рождественские журналы. Барбру тоже читает рождественский журнал, в нем и картинки есть.

Мария принимается стряпать ужин. Поужинав, они пьют кофе, и Барбру просит Ларса написать рождественские открытки для родственников на Бюёе и Йесвэре, чтобы потом отправить их с «молочной» шхуной. Потеряв от восхищения дар речи, Барбру следит за тем, как красиво Ларс выводит буквы.

Когда дети улеглись, Ханс налил три стопки, передал по одной Марии и Барбру и пододвинул к ним сто двадцать две кроны, чтобы этой зимой, пока он на Лофотенах, они не брали товары в кредит. Мария говорит, что это необязательно. Ханс возражает, что обязательно. Вообще-то это не его деньги, – упорствует она. Ханс сердится, вскакивает и уходит спать. Деньги остаются лежать на столе. Мария тоже поднимается и идет спать. Из южной залы до Барбру доносятся их голоса. А потом они стихают. Она осушает и свою стопку, и стопку Марии, подкладывает в печку дрова и уносит деньги к себе в комнату. У Барбру тоже имеется сундук.

Глава 39

После приготовлений к конфирмации в доме пастора Баррёй кажется Ингрид скучным. Ситуация не меняется даже оттого, что там горит фонарь, который показывает чужим судам дорогу в темноте. Ингрид не то чтобы хочется уехать отсюда, ей хочется, чтобы Баррёй изменился, и хочется взять Баррёй с собой в большой мир и наполнить всем тем, чего ему недостает, а такого немало, ее переполняет некое непонятное ощущение, поэтому таскать торф, ходить в хлев и картофельный погреб, вытаскивать вместе с Барбру сети и потрошить рыбу ей невыносимо, женщинам не пристало выполнять такую работу, им полагается смотреться в зеркало, и петь в хоре, и ждать писем, смеяться вместе с подружками и ходить всем вместе по дороге в одинаковой одежде, когда небо лазурно-голубое, а моря не слышно, даже вдали.

Как ни странно, в последние зимы Баррёй еще скупее на события, по ночам Ингрид так мучается от бессонницы, что думает, будто больна, а утром лежит в постели, пока мать не поднимет ее, здесь ей некого любить, Баррёй словно незнаком ей, как будто прежде она не замечала монотонного гула ветра и воды, они выводят ее из себя, как и крики чаек, и кулики-сороки, и гага, и глупые бакланы, которые стоят с обугленными головешками, похожие на нахохлившихся от ветра монахов, нет, Ингрид рвется в мир, работать, ей это непременно надо.

Однако миру она не нужна.

В мире внезапно случился перебор таких, как Ингрид. Мария ищет ей место, выспрашивает всех, иногда с ведома дочери, порой без него, но так уж оно сложилось, и отец говорит, пускай Ингрид идет с ними на Лофотены коком. Но Мария противится, она сама была коком на Лофотенах, как раз тогда они с Хансом и познакомились, так что с них хватит. Особенно же Марию раздражает, когда Ларс, приехав на побывку, тащит Ингрид с собой в море, а ведь она совсем уже женщина. В море она все же выходит, она держит лодку на месте, пока Ларс, расставив ноги, вытаскивает сети, и выпускает из рыбы кровь, и в этом аду чувствует себя на своем месте.