Ровена Бергман – Эксперимент (страница 33)

Переводчики, приехавшие с делегациями из разных стран, тут же тихо затараторили перевод слов профессора на разных языках.

– Вы все, конечно, знаете, как наука объясняет ту или иную природу человеческого поведения. Многие из нас написали множество работ, ежедневно изучая проблемы семейных пар, психически нездоровых людей и прочих личностей, обращающихся к нам за профессиональной помощью.

Некоторые ученые из толпы понимающе закивали, и Карл неторопливо продолжил:

– Мы с важным видом даем наставления пациентам, расписываем возможные сценарии их жизни, проводим детальный анализ. Но что мы понимаем в действительности? Причинно-следственную связь. Мы урезаем, на наш взгляд, незначительные дефектные чувства людей, мешающие им жить, и стараемся воссоздать идеальную для глаз посторонних иллюзию счастливого существования.

Послышались недовольные перешептывания из первых рядов: «Ну и ученый», «То, что он говорит, возмутительно», «Здесь нет ничего общего с психологией».

Карл, игнорируя нападки коллег, уверенно продолжил:

– Да-да, дорогие друзья. Кто, как не мы, старается возродить из пепла давно умершие отношения? Мы боремся с сексуальной несовместимостью, находим объяснение всем проблемам в детстве человека. И кто, как не мы, принимает в расчет только одного главного героя – нашего пациента. Психология превратилась в коммерцию. Мы не пытаемся до конца разобраться в человеке, мы работаем над задачей. Но какова вероятность ошибки? А цена ошибки?

Карл перевел дыхание и сделал глоток воды из пластиковой бутылочки, стоявшей на краю стола.

– Пять минут назад я понял, что прожил свою жизнь неправильно, но все пятьдесят лет я будто пребывал в неведении. Все, чего мы хотим, в итоге может оказаться не тем. А то, чего мы боимся, вполне возможно, выйдет лучшим благом для нас.

Ученые слушали профессора с расширенными от удивления глазами. Все, что он говорил, звучало как сценарий из романтического голливудского фильма. Отдавшие науке всю сознательную жизнь профессора могли поклясться, что у Карла помутилось сознание.

– Итак, к главному. Я буду краток, – пробормотал профессор в микрофон и опустил голову. – Эксперимент, который я инициировал, был необходим, чтобы дать людям возможность задуматься об их истинных желаниях. Отбросить навязанные обществом идеалы, забыть о слове «надо» и поразмыслить перед кажущейся близкой смертью о сокровенном. За секунду до конца приходит озарение или, если хотите, истина. Мне было важно узнать, улучшится или ухудшится качество жизни испытуемых после необдуманных рискованных решений. Вы не дали мне этой возможности. Я до сих пор не могу ответить ни себе, ни вам на вопрос, волнующий меня всю жизнь, – стоит ли человеку слушаться сердца? Выйдет ли из этого что-нибудь стоящее? Вы можете ответить мне?

Взволнованный Карл Уотсон обратился к публике. Левый глаз его начал дергаться от переживания и осознания, что ни одно из его слов, сказанных искренне и доверительно, не тронуло слушателей. Своей пламенной речью, а главное, чистосердечным признанием он подписал себе приговор.

Эстер неторопливо пережевывала хлопья, пропитавшиеся молоком. Единственное, что нашлось в холодильнике холостяка Джонни.

Картину, над созданием которой они вчера прилежно работали, Джонни приготовил к транспортировке. Он обернул ее в коричневую крафт-бумагу и поставил рядом с выходом. В его машину она бы не поместилась, поэтому Джонни пришлось вызвать службу доставки, чтобы переправить широкий холст домой.

– Повешу ее в гостиной, – сказал Джонни и мельком глянул на Эстер в надежде услышать одобрение, но девушка не проронила ни слова.

Джонни опустил взгляд в пол и, чуть подумав, сел на диван рядом с Эстер.

– Что случилось? – спросил Джонни и приобнял похолодевшую Эстер.

– Не знаю… – тихо пробормотала она. – Вчера все было замечательно. А сегодня мне стало страшно.

Джонни коснулся кончика носа девушки пальцем.

– Неужели я в этом виноват?

– Отчасти, – призналась Эстер и уставилась в миску с развалившимися хлопьями. Она принялась размешивать их ложкой, отчего хлопья окончательно превратились в кашу. – Я боюсь за свое будущее. Да, это смешно звучит, потому что будущего у меня нет. Но, видимо, по инерции я еще воспринимаю все происходящее как часть своей большей жизни. Я не уверена в тебе. Мне страшно рядом с тобой.

Эстер торопливо поставила миску на стол и, забравшись на диван с ногами, сжалась в комочек. По лицу Джонни пробежало еле заметное раздражение.

– Что я сделал не так? – с тенью недовольства спросил он, но тут же остановил себя и мягко добавил: – Объясни мне, что ты чувствуешь?

– Ты все сделал так. Это я не знаю, чего хочу, – печально отозвалась Эстер.

Джонни продолжил смотреть на нее испытующим взглядом, и Эстер пришлось продолжить:

– Это эмоции. Здесь нет разумного объяснения, если ты его ждешь. Просто с утра во мне возродилось чувство беспокойства. Я не знаю, на чем оно основано. Может быть, дурное предчувствие.

Джонни налил вина и тяжело вздохнул.

– Я могу догадываться о природе твоего страха. Иногда я испытываю нечто похожее. Это называется неведением, – низким голосом проговорил Джонни.

Эстер нетерпеливо заелозила на диване, ожидая пояснений.

– Когда мне исполнилось пятнадцать, меня осенило, что я должен сделать в своей жизни что-нибудь стоящее. То, что останется после моей смерти. Я каждый день напоминал себе, что время уходит, а я до сих пор работаю мойщиком посуды. Время шло, и ничего в моей жизни не менялось. Я даже не знал, в каком направлении идти, чтобы воплотить мечты в жизнь. Брат рано завел семью, а я хотел чего-то другого. Всегда хотел другого. Не того, что было в моей жизни. Позже мне представилась счастливая возможность. Я поступил в художественный институт. Мне казалось, что там я наконец-то обрету счастье. Отчасти это было так. На какое-то короткое время я действительно успокоился. Но что-то ускользающее, незаметное продолжило беспокоить меня. Появились новые цели: написать стоящие картины, организовать выставку, получить целый этаж в музее под мое творчество. После первой выставки, не такой грандиозной, как мечталось, потратив на нее все силы и деньги, я не был удовлетворен всецело. Тогда я подумал, что это черта моего характера, – Джонни сделал паузу и посмотрел на Эстер. – Понимаешь, о чем я?

– Думаю, да, – неуверенно отозвалась девушка.

Тогда Джонни продолжил:

– Страх жизни при вечно меняющихся условиях – это нормально, переживание за будущее – нормально. Эти на первый взгляд тревожные мысли выступают лишь в качестве помощников, подталкивающих нас к действиям.

Джонни сочувственно посмотрел на Эстер и ободряюще ей улыбнулся.

– Ты сказал, что я чувствую страх от неизвестности будущего. Это я поняла, – задумчиво заметила Эстер. – Но что ты хотел сказать, когда говорил о погоне за счастьем? Нам его не добиться – это ты подразумевал?

Джонни глухо рассмеялся:

– Я тебя вконец запутал. Если по-простому, я хотел сказать, что ты не должна ничего бояться. Я боялся не состояться в жизни, потом боялся не стать хорошим художником, потом боялся, что у меня не хватит денег, чтобы обеспечить семью. В итоге страхи оказались беспочвенными, а время, которое я потратил на переживания, не вернуть. Я и теперь переживаю. Мне вечно чего-то не хватает, но я научился принимать это. Принимать как стимул к действию, а не к апатии.

Эстер откинула голову на спинку дивана и задумалась над словами Джонни. Она чувствовала подвох в его словах, слишком уж жизнеутверждающе они звучали.

– То есть когда ты ищешь, ищешь и не находишь, у тебя не возникает упаднических настроений? Словно ты не часть замысла, а так, неприметная декорация в спектакле? – спросила Эстер и пытливо уставилась на Джонни. Он и бровью не повел под ее взглядом. Казалось, Джонни знает, о чем говорит, и готов парировать любое сомнение Эстер.

– Я искал и находил. А ты искала? – прямо спросил Джонни, наблюдая, как разглаживается лицо Эстер. – Ведь это не ты меня нашла, а я тебя. Ты, трусиха, так и осталась бы сидеть дома и задаваться тысячами вопросов вместо того, чтобы решиться что-то изменить. Но ты встретила меня и должна быть мне благодарна, – насмешливо и самодовольно сказал Джонни, кусая Эстер за плечо.

– Да, конечно, должна быть тебе благодарна, – рассмеялась Эстер и чмокнула Джонни в губы.

Джонни снова быстро спас утопающую в сомнениях Эстер. Она почувствовала облегчение.

– Знаешь, наверное, сегодня я познакомлю тебя с мамой. Ты должна иметь представление о человеке, с которым находишься рядом. Вдруг я сумасшедший, – иронично сказал Джонни и стал убирать посуду в посудомойку.

– Я не переживаю по этому поводу, – весело, но с вызовом сказала Эстер и встала в проеме открытой двери, чтобы дождаться Джонни. – Не знаю почему, но мамам парней я всегда нравилась. Они находят меня миленькой.

– Миленькой? – усмехнулся Джонни. – Знали бы они тебя поближе. Ночью ты вовсе не показалась мне миленькой. Нам нужно ехать. Иди в машину, я догоню.

Джонни бросил Эстер ключ и весело подмигнул.

Эстер послушно отправилась в машину, прихватив с собой вещи, которые Джонни захотел забрать домой для стирки.

Хмурое летнее небо заволокло темными плотными облаками. И вся зелень, при свете солнца выглядящая сочно-зеленой, теперь окрасилась густым темно-изумрудным цветом. Природа настороженно затихла в ожидании долгожданного дождя, рождающего процветание.