Роуз Карлайл – Девушка в зеркале (страница 34)
– Домой? – удивляюсь я. – Разве наш дом теперь не здесь? Адам вроде собирался побыть с родней… Мы думали пробыть здесь до сентября.
Я говорю что-то не то? Когда Саммер и Адам купили «Вирсавию», то собирались отплыть на ней на Сейшелы на полгода – но, может, беременность изменила их планы.
– Но разве вы хотите и дальше плавать по морям? – удивляется Дэниел. – Адам боится брать на борт Тарквина после всего, что произошло. Саммер, прошу вас: не позволите ли все-таки отвезти вас к врачу? Я понимаю, вы не хотите, чтобы я вас осматривал, естественно, но у меня есть коллега, женщина, незамужняя…
– Нет, – говорю я. – У меня все нормально.
Но он постоянно ввинчивает эту тему в разговор. И внешне, и манерой говорить Дэниел очень похож на Адама, если не считать этих завораживающих золотистых глаз, но разум у него устроен совсем по-другому. Дэниел – человек проницательный и решительный, все схватывает на лету, зрит в самый корень. Нужно как-то отвлечь его.
– Мне надо увидеть своего сына, – говорю я в конце концов. – Пожалуйста, отвезите меня к Тарквину.
Через десять минут уже едем среди холмов. Дэниел сегодня без шофера, так что в машине мы одни. С ним мне почему-то спокойней, несмотря на постоянные намеки, что мне нужно показаться врачу. Наверное, это потому, что он никогда не встречался с Саммер. Так что когда Дэниел начинает расспрашивать меня, то застает врасплох.
– Речь у Тарквина очень задерживается, – говорит он. – Я не особо силен в педиатрии. Это такого рода задержку вы бы ожидали при столь серьезном случае недоношенности?
О господи! Медицинские темы! Не имею, блин, ни малейшего понятия.
– О да, – говорю я. – Совершенно верно.
– Сколько ему было недель?
– Ему двадцать шесть с половиной месяцев. – Эти слова автоматически скатываются у меня с языка, но это не то, о чем он спрашивал. Сколько недель
– Ладно, а как проходили роды? – спрашивает Дэниел. – Была ли какая-то родовая травма? Или матери делали кесарево?
– Без понятия, – отвечаю я, беспечно поднимая руки вверх. – Все напрочь из головы вылетело!
Дэниел резко сбрасывает газ, и его голова поворачивается ко мне, как на шарнире. Рискую бросить на него взгляд. Его золотистые глаза буквально ввинчиваются мне прямо в душу.
– Из головы вылетело? – медленно повторяет он. – Как такое может быть?
Его глаза блуждают по мне.
Он знает. Знает! Или вот-вот догадается.
Говорю первое, что приходит мне в голову:
– Дэниел, я не беременна.
Это срабатывает. Тарквин мигом вылетает у него из головы. Умоляю его не говорить Адаму, что я потеряла ребенка, и он заверяет меня, что неприкосновенность врачебной тайны священна.
– Пусть даже мы с Адамом братья, я ничего ему не скажу, – обещает Дэниел, похлопывая меня по руке. Потом добавляет: – Подумать только, в довершение всего вы еще и перенесли выкидыш, совсем одна посреди океана!..
Похоже, его реально пробирает дрожь. Он искренне сочувствует мне, моей потере. Останавливает машину, хотя припарковаться особо негде.
Мы на перевале холма, почти в самой высокой точке Сейшел, и под нами раскинулся простор Индийского океана – настоящее пиршество синевы. Цвет, который, как мне казалось, я уже никогда не полюблю. И пусть даже прямо в данный момент я в полнейшем раздрае, меня отвлекает эта неземная красота. Здесь выше, чем на топе мачты, но ощущения те же самые. Вокруг – лишь голубой воздух и беспечное сияние солнца.
– Сколько у вас было недель, когда вы потеряли ребенка? – спрашивает Дэниел.
Да что же это, блин, такое с этой медицинской публикой – что за ненормальная зацикленность на неделях?
– Срок был очень ранний, – отвечаю я. – Я только успела узнать, что беременна.
Дэниел намекает, что после выкидыша у меня могут быть осложнения и что мне все равно надо понаблюдаться.
– Лучше бы все-таки сказать Адаму… Вам не стоит пробовать забеременеть опять еще как минимум три месяца.
Пропускаю этот совет мимо ушей, естественно. По какому-то вдохновению вешаю голову и выламываю руки, будто бы от стыда.
– Жаль, что не знала этого раньше, – лепечу я.
Дэниел стреляет в меня взглядом. Уж не прячется ли за его золотистыми глазами лукавая улыбка?
– Вполне можно понять, – говорит он, немного помолчав. – Вы встретились после такой долгой разлуки… Но особо по этому поводу не беспокойтесь. Так скоро после выкидыша вряд ли стоит ожидать повторной беременности.
Вот и еще одна причина не сообщать Адаму, что никакая я не беременная. Помимо того, что беременность доказывает, что я действительно Саммер, Адаму и в голову не придет предохраняться.
Ну как я могу пройти через подобный кошмар и не получить в конце игры хоть какой-то утешительный приз? По-моему, сто миллионов долларов – вполне честная компенсация за жертвы, на которые пришлось пойти. Деньги будут нелишними, поскольку работа ни юристом, ни медсестрой мне уже не светит.
Дэниел опять заводит мотор, и автомобиль скользит дальше, спускаясь к «Ля Бель Романс».
– Итак, о чем мы там говорили до этого, дитя океана? – спрашивает он. – Ах да. О проблемах со здоровьем Тарквина. Давайте все-таки обсудим их…
Но вопросы про Тарквина никогда не могут быть сложнее самого Тарквина. Уже дергаюсь, еще только вылезая из машины. Я и без того все запутала, заставив одного мужчину думать, что я беременна, а другого, что нет, а вот теперь должна еще и натурально вступить в бой с какой-то мелкой козявкой…
Затормозили мы возле бунгало, стоящего в роскошном саду. Это дом матери Дэниела – или, как ее называет Адам, тети Жаклин. Высокая и статная, как статуя, с длинными, сложно заплетенными волосами и обворожительной улыбкой, она проводит нас в свою гостиную, где ожидает Адам с несколькими другими Роменами.
– Мама приехала! – кричит Жаклин Тарквину, когда мы входим, но этот маленький бесенок уклоняется от меня. Зарывается в подушки дивана, пряча лицо и хныкая. Адам оторопело переводит взгляд с него на меня.
Я планировала подхватить ребенка и так сильно сдавить его в объятиях, чтобы заглушить любые его протесты, но меня словно приморозило к месту.
На выручку мне приходит Жаклин. Выдергивает Тарквина из его укрытия и с размаху впихивает мне в руки. Прежде чем я успеваю уронить его, наматывает вокруг нас разноцветную полосу ткани, привязывая его мне к животу.
– Вот как детишки наказывают своих мам, когда те пропадают так надолго! – произносит она своим теплым музыкальным голосом, словно наказание со стороны собственного ребенка – это ах как восхитительно. – Он должен опять научиться вас любить. Бедняжка страдал в больнице, а вас там с ним не было. Он же не знает, через что вам довелось пройти…
Черт. Я так и не задала ни единого вопроса про ту операцию. Стала бы Саммер сейчас разматывать пеленки, чтобы посмотреть, как заживает порезанная пиписька? Или это будет выглядеть стрёмно?
Тарквин так и изворачивается внутри самодельной перевязи, и я моментально покрываюсь по́том. Совершенно исключено, что с этим бьющимся зверенышем, намертво пристегнутым ко мне, я продержусь хоть сколько-то долго. Буквально через какие-то секунды моя рубашка маслянисто прилипает к телу. Запах совершенно тошнотный. Я что, наступила на собачью какашку?
И тут возня прекращается. Тарквин расслабляется и начинает гугукать. Жаклин смеется и хлопает меня по спине.
– Так вот почему мы были таким букой, да, сладенький? – воркует она. – Теперь, когда мама опять здесь, можно ни о чем не беспокоиться. Ванная комната – дальше по коридору, слева.
– Ванная? – недоумеваю я.
– У вас что-то с обонянием? – озадаченно спрашивает тетя Жаклин. – Вам нужно поменять пеленки, мамаша! В ванной есть столик для пеленания. Держу его для внука. Там есть все, что нужно.
Ну вот: я намертво примотана к другому человеческому существу, которое только что обосралось, и теперь мне нужно устранить последствия.
– Ну и денек, ну и денек… – обморочно повторяю я, на неверных ногах заваливаясь в ванную, где пытаюсь сообразить, как справиться с тошнотворной задачей. Почему Адам не вызвался сделать это вместо меня? Разве матерям не полагается дать передышку, когда они беременны и убиты горем? Не говоря уже о том, что правая рука у меня так еще и не зажила. Неужели всем плевать, если я подцеплю какую-нибудь инфекцию?
По крайней мере, сейчас на меня никто не смотрит – никто, не считая этого бессловесного исчадия, во всяком случае, – и упаковка одноразовых подгузников, которую я нахожу под столиком для пеленания – о радость! – оказывается с инструкцией на английском языке. Затаив дыхание, заставляю себя посмотреть на результат недавней хирургической операции. Уф! Дитяти натурально сделали обрезание.
Надо как-то исправлять ситуацию, причем кардинально. Сколько еще подгузников мне предстоит поменять? Тарквин вполне уже взрослый, чтобы уметь пользоваться горшком. Я уверена, что есть ясли, где детей приучают к горшку, когда родителям эта премудрость не под силу, – по крайней мере у нас, в Австралии. Но тут… Может, оставить его с тетей Жаклин, пока она с ним не справится? Судя по ее виду, она способна решить эту задачу буквально за пару дней.