Роуэн Коулман – Отныне и навсегда (страница 26)

– Привет, – выждав минутку, говорю я ему с порога. Он, чуть испугавшись, поднимает на меня взгляд. Мы улыбаемся друг другу. – На минуту я подумала, что ты вернулся в отель.

Прохожу в комнату и сажусь на диван позади него.

– Я рада, что ты остался.

– Хотел дать тебе поспать, – говорит он, поворачиваясь и опускаясь передо мной на колени.

– Спасибо, – отвечаю я. Я еще много чего хочу сказать. Хочу обхватить его лицо руками и целовать до тех пор, пока он не опустится на пол и мы снова не потеряемся друг в друге, но внезапно робею.

– Вита, – говорит он. – Прошлой ночью…

– Еще не рассвело, – произношу я, глядя в темное окно.

– Хорошо, этой ночью… Мне было… Ты… – он колеблется.

– Закончи, пожалуйста, предложение, – говорю я. – Такое долгое напряжение мое сердце не выдержит.

– Я до нелепого влюблен в тебя, – говорит Бен, беря меня за руки. – Бесповоротно, глубоко и по-настоящему. Наша затея Просто Хорошие Друзья провалилась. Я понимаю, что говорить такое слишком рано. Тебе не нужно как-то отвечать или реагировать, но я должен был сказать тебе правду. Сам прекрасно понимаю, что все сложно…

– Нет ничего сложного, – говорю я. – Все очень даже просто. Я тоже влюблена в тебя.

– Правда? – неуверенно спрашивает он. – Я же могу уйти в любую секунду.

– Не будем об этом думать, – отвечаю я, выталкивая тьму наружу, к ночи за окном. – Что бы ни случилось дальше, это не имеет значения, важно только то, что есть у нас сейчас, в эту секунду.

– Боже, Вита. – Его голос срывается, он обнимает меня, стоя на коленях между моих ног. Объятия такие долгие, будто от них зависят жизни. Наши души раскалываются и переплетаются друг с другом.

Бен отстраняется, быстро целует меня и возвращается к устройству. Я провожу ладонями по его плечам, затем поднимаюсь вверх по задней части шеи и пропускаю темные волосы сквозь пальцы.

– Лучше меня не отвлекай, – говорит он. – Кажется, пока ты храпела, я разгадал загадку этого устройства.

– Во-первых, я не храплю, – отвечаю я. – Во-вторых, серьезно?

– Да. У тебя случайно нет свечей? – он смотрит на меня так, будто сомневается в правильности заданного вопроса.

– Всего лишь около тысячи. Сейчас, – я убегаю на кухню, беру три-четыре свечи разной длины и коробку спичек, которую храню рядом с плитой, хватаю с подоконника старый оловянный подсвечник и возвращаюсь со всем этим добром назад.

– Отлично, – он смотрит на картину с морским пейзажем; она висит здесь столько, сколько я помню этот дом. – Можно снять ее на минутку?

– Даже не знаю, – я подхожу ближе к произведению искусства. – Такое ощущение, что ее лет двести не трогали. Возможно, на ней одной держится весь дом.

И все же я снимаю картину, с которой тут же снегопадом осыпается пыль, наклоняю ее и прислоняю к шкафу в стиле шинуазри[8].

– Так. – Бен зажигает свечу и ставит ее обратно в подсвечник. – Очень в духе Ви Вилли Винки.

– В этом доме лучше всегда иметь при себе свечи, – говорю я. – Электропроводка здесь никудышная, ей давно пора на покой.

– Итак, пока ты спала, я воспользовался своим карманным инструментом, – он с гордостью бойскаута демонстрирует мне что-то похожее на огромный швейцарский нож, – и разобрал устройство.

– Разобрал?! Ему триста лет! – я снова присаживаюсь рядом. – А если ты его сломал?

– Вряд ли, – говорит Бен. – Мы все его пристально разглядывали, но это нас никуда не привело. Поэтому я разобрал его, и правильно сделал: теперь я знаю, в чем дело.

– Ну и? – я изучаю линию его плеч и наклон головы; он раскрыл загадку, и теперь его лицо светится от восторга. Пока он поглощен работой, я обвиваю руки Бена своими, чувствуя, как его мускулы перекатываются под моими ладонями, и кладу голову ему на плечо. Я так давно ни с кем не сближалась, что теперь мне почти больно касаться его кожи своей.

– Судя по засохшим комочкам грязи, кто-то очень давно, – говорит он, не прекращая заниматься устройством, – разобрал его на части, а затем снова собрал, – он искоса бросает на меня взгляд. – Неправильно.

– Неправильно? – я отпускаю его руки, сажусь прямо и сверлю шкатулку взглядом. – А что не так?

– Вот эту часть установили вверх тормашками, – он демонстрирует мне небольшую деталь, похожую на латунную люльку или основание лошадки-качалки с металлическим прямоугольником размером с почтовую марку. – Хочешь узнать, как я это понял?

– Жду не дождусь, – искренне признаюсь я.

– Если ее перевернуть, можно обнаружить вот это, – он перекладывает деталь в другую руку.

– Крошечное зеркало, – я убираю волосы с лица, чтобы рассмотреть получше. – Значит, это не часть микроскопа.

– Это часть телескопа, – Бен устанавливает деталь обратно. – Линзы создали для того, чтобы захватывать и увеличивать свет. Зеркало направляет свет через призму, которая потом должна его рассеивать… В теории.

– Хм. Но они и так могли расщеплять световой спектр при помощи призмы, пусть и не так изящно. Тогда для чего это?

– Я не знаток истории, поэтому не знаю, редкость это для того времени или нет, – говорит Бен. – Но это не простая призма, а двойная, и это искусная работа. Вот, смотри, она сделана из двух кусков стекла.

Держа деталь в своих изящных пальцах, он медленно поворачивает ее так, чтобы я могла все разглядеть, потом зажигает свечу и вносит некоторые собственные коррективы в устройство. На голой стене внезапно появляется радуга.

– Работает! – радостно восклицает он. – Блестящая вещь. Ее создатель был очень умен и педантичен. Он мне нравится. В общем, кто бы это ни был, он хотел добиться анализа широкого спектра, но мы не знаем, для чего конкретно. Конечно, за минувшие века с учетом возросших аналитических возможностей люди уже тысячи раз добились этой цели, поэтому изобретение, пусть и такое классное, уже устарело.

– То есть в нем нет никаких великих научных секретов, – говорю я, вглядываясь в устройство.

– Это как посмотреть, – Бен поворачивается ко мне. – Если, как ты говоришь, оно было найдено на каком-то блошином рынке, то это просто любопытная вещица, не более.

Я уже знаю, к чему он ведет.

– Но если ты всю жизнь увлекалась одной картиной и во время своего скрупулезного расследования каким-то образом наткнулась на эту диковинку, то тогда мы бы могли вывести из этого что-то важное.

Я сажусь, поджав под себя ноги.

– Ну, Вита, расскажи мне все.

– Не уверена, что могу, – отвечаю я. – Еще рано.

– Это как-то связано с ограблением? – криво улыбается он.

Я колеблюсь, после чего решаю рассказать ему половину правды, не совсем ложь.

– Она принадлежала одному выдающемуся человеку из Кембриджа, – начинаю я.

– Твоему парню? – спрашивает он.

– Нет, другу. Он был гением, быть может, даже самым умным человеком из всех, кого я знала. Какое-то время он тоже горел идеей раскрыть секрет Прекрасной Ферроньеры. Это устройство находилось в его лаборатории, и он, совсем как ты на собрании клуба «Тайная Вечеря», предполагал, что с его помощью можно попытаться увидеть что-то сокрытое. Кроме того, существует достаточно высокая вероятность, что оно принадлежало алхимику, который изучал легенду этой картины.

– Кому? – заинтересованно спрашивает Бен. – Возможно, я про него читал.

Я могла бы рассказать ему, что мой друг из Кембриджа – это Исаак Ньютон, и это он создал устройство, и что его же я пыталась убедить помочь мне с картиной. Но мы с Беном счастливы, а этот момент идеален. Я не хочу все испортить.

– Так сразу и не вспомню. Исаак… Мой друг… он увлекался многими спорными моментами в истории. Когда вернусь в офис, пороюсь у себя в записях.

– Хочешь сказать, ты помнишь не каждую деталь таинственной легенды о Прекрасной Ферроньере?

– Это ты виноват, – улыбаюсь я. – У меня из-за тебя беспорядок в голове.

– Что ж, это обоюдная проблема, – отвечает Бен.

Он целует меня, и мы опасно близки к тому, чтобы уйти от сути дела. Но в конце концов Бен переключает свое внимание на устройство.

– Дело в том, что со всем этим знанием мы возвращаемся в самое начало.

– Оу.

– Нет, это хорошо. Если кто-то в тысяча шестисотом пытался научиться рассеивать свет, чтобы рассмотреть что-то в Прекрасной Ферроньере, значит, у них были какие-то сведения, утраченные со временем. Подсказка не самая глобальная, но теперь мы знаем, что способны на что-то, с чем не справилось это устройство.

– С твоей линзой, – говорю я.

– Да. Линза широкого спектра, с помощью которой ученые обнаружили набросок под Моной Лизой, считается самой передовой, но на Прекрасной Ферроньере она ничего не нашла, так ведь?

– Да, все верно, – соглашаюсь я.

– Ну она считалась самой передовой линзой широкого спектра… пока я не изобрел свою, – Бен с ухмылкой откидывается назад. – Моя линза умеет всматриваться в темноту и видеть то, что не видят другие. Что бы там ни пряталось, она все обнаружит.