Роуэн Коулман – Отныне и навсегда (страница 20)

– Будь у меня больше времени, – говорит Бен, – я бы постарался все разузнать. Вчера, когда мы попрощались, я не смог уснуть и поэтому решил почитать об алхимиках: кто они такие и какими методами руководствовались. Методы оказались довольно жесткими.

– Женщины там тоже были, – напоминаю я ему. – Хотя все привыкли говорить только о мужчинах.

– Чертовы мужчины, – криво улыбается Бен.

– История забывает о Гипатии, Кристине Шведской, Софии Браге, Изабелле Кортезе… Она потрясающая женщина и мой любимый алхимик.

– Признаюсь, о ней я никогда не слышал, – говорит Бен.

– Она была алхимиком шестнадцатого века и путешествовала по миру в поисках философского камня, большинство мужчин-алхимиков она считала идиотами и пустой тратой ее времени и денег. Она написала книгу «Секреты синьоры Изабеллы Кортезе». Кроме того, в ходе поисков ею были собраны всяческие артефакты и документы, но никто не знает их дальнейшую судьбу.

Это не совсем правда. Я знаю, что с ними случилось.

Где-то в уголке сознания трепещет мысль, за которую я никак не могу ухватиться. Я смотрю на реку и жду, пока она успокоится, словно бабочка, которая присмотрела себе цветок.

– Если Леонардо действительно хотел проверить теории алхимии на своих работах, то он спрятал их в портрете Прекрасной Ферроньеры тем же загадочным путем, каким шифровал все, что представляло для него интерес. Значит, ответ обязан там быть. Однако я тысячу раз исследовала картину взглядом алхимика и искусствоведа, но так ничего и не нашла.

Чувствую, что какая-то важная мысль вновь ускользает от меня, хотя я почти могу дотянуться до нее кончиками пальцев.

– Я знаю все про да Винчи и алхимию, все! Но тем не менее упускаю что-то из виду.

– А если… – Бен колеблется, – а если на самом деле ничего нет? Может, это просто парадный портрет, благодаря которому он зарабатывал на жизнь, а не мистический тайник?

Я кусаю губу и думаю, стоит ли говорить Бену, что будь я кем-то другим, а не той, кто я есть, то, пожалуй, поверила бы в его правоту. Страх узлом завязывается в желудке: я понимаю, что лучше не стоит.

– Я бы согласилась с тобой, – говорю я, – если бы не легенда. Она каким-то образом связана именно с этим парадным портретом. Никто не писал об этом романов, и почти все искусствоведы склонны считать, что легенда – вымысел, но слухи не рождаются из ниоткуда.

– Это напоминает мне процесс работы над проектом, – отвечает Бен. – Разрабатывая линзу, я порой заходил в тупик, видел проблему, но не решение. В такие моменты лучшим решением всегда было отступить и посмотреть свежим взглядом. Давай ты расскажешь мне про символику, технику написания и все-все остальное так, словно говоришь об этом впервые в жизни. Возможно, я смогу заметить то, что не увидела ты.

Я задумчиво киваю.

– Самые здравомыслящие ученые считают, что легенда – вымысел, потому что, когда да Винчи намеренно прячет загадку в своей работе, это отображается во всей картине. Вспомни Тайную Вечерю, Мону Лизу или, например, Спасителя мира: три вкрапления на хрустальном шаре, что держит Иисус, – это зеркальное отражение созвездия Орион. Да Винчи напрямую говорит: «Вот вам головоломка, разбирайтесь», или: «Вот вам загадка, поразмышляйте о Вселенной и своем месте в ней». Но в Прекрасной Ферроньере ничего подобного нет, один лишь заурядный символизм в одежде и украшениях. Да и то, такие крохи, что нельзя даже с уверенностью сказать, кем она была.

Анонимности я благодарна. Возможно, это тоже был продуманный ход.

– Может, ты и прав. Мне нужен твой свежий взгляд. Обратимся к работам других алхимиков и ранних ученых, это, по крайней мере, вдохновит нас.

– Как насчет Ньютона? – предлагает Бен. – Прошлой ночью я узнал, что он тоже какое-то время изучал алхимию.

– Не хочу хвастаться, но я уверена, что никто из ныне живущих не знает Ньютона лучше меня, – честно говорю я. – Однако есть еще один знаменитый алхимик, которого всегда было сложно поймать. Его волшебные изобретения можно хоть сейчас посмотреть в Британском музее, надо только взять такси.

– Здорово, – улыбается Бен. – И что мы будем там изучать?

– Магическое обсидиановое зеркало Джона Ди. Если поторопимся, у нас будет почти час до закрытия.

– Прекрасно, – радостно говорит он.

Выйдя на тротуар, я ловлю такси.

– О женщине-алхимике я тоже вчера читал, – говорит Бен, когда мы садимся в машину. – О Мэри Герберт, придворной Елизаветы I.

– Молодец, Бен Черч, – говорю я. – Молодец.

– Вот и оно, – произношу я, когда мы останавливаемся перед витриной с инструментами для прорицания доктора Джона Ди.

– Зеркало, через которое можно заглянуть в иное измерение, – читает Бен описание экспоната.

Мы стоим бок о бок и смотрим на небольшое обсидиановое зеркальце сантиметров пятнадцать в диаметре, покорно стоящее в витрине вместе с восковыми печатями, которые Ди размещал на столе рядом с зеркалом, золотым амулетом и небольшим хрустальным шаром, чтобы предсказать будущее. Зеркало мрачно поблескивает и кажется лишним среди других вещей.

– Он считал, что сможет раскрыть истинную природу космоса с помощью зеркала и кристаллов, – говорю я. – Сначала зеркало принадлежало ацтекам. Джон Ди думал, что оно покажет ему небесных жителей, хотя его использовали для связи с мертвыми. Он правда верил, что наука позволит нам разговаривать с ангелами, – я бросаю взгляд на Бена. – Ему нужно было в это поверить. Надежда чем-то напоминает безумие: она помогает совершать открытия.

Бен подается вперед, почти касаясь лбом витрины, и рассматривает предмет с таким выражением лица, какое я замечала у тысяч знакомых мне людей. Он надеется на невозможное и в то же время боится правды.

– Чтобы выжить и одержать верх в этой непостижимой Вселенной, в которой мы каким-то образом существуем, нужно немного сойти с ума: тянуться к неизведанному, сохраняя веру, мыслить за пределами собственных жизни и смерти. Так действовали и Ди, и Леонардо, просто с разной степенью успеха. Для Ди не существовало разницы между математикой и духовным миром: и то и другое для него было наукой, которую предстояло изучить.

– Когда я приехал сюда, то пообещал себе, что найду приключения. Так давай спросим зеркало, как это делал Ди? Ты умеешь гадать по стеклу? Сможешь заглянуть в зеркало и спросить у ангелов совета?

– Нет, я пыталась, но у меня ничего не получилось, – говорю я, искоса бросая взгляд на Бена. У меня нет способностей к предсказанию, зато у него есть потребность верить. – Может, ты попробуешь? Посмотри в зеркало и скажи, что ты в нем видишь.

На мгновение Бен задумывается, потом аккуратно отодвигает меня в сторону, встает перед зеркалом и пристально всматривается в черную отражающую поверхность. Я тайком наблюдаю за ним: брови сосредоточенно свелись к переносице, губы слегка изогнулись, длинные пальцы касаются стекла, будто он ищет опору, чтобы подготовить себя к открытию. Проходит несколько секунд, выражение его лица меняется: глаза распахиваются шире, он завороженно подается ближе к стеклу, поджав губы. Я вижу то ли радость, то ли скорбь на его лице; они переплетены так тесно, что не отличить. Бен резко выпрямляется, трет глаза тыльной стороной ладони, отступает на шаг и поворачивается ко мне.

– Ничего, – говорит он, делая еще шаг назад. – Я ничего не увидел.

– Мне показалось, что разумом ты какое-то время был не здесь, – говорю я. – Ты как?

– Правда? – он сглатывает. – Кажется, у меня был небольшой припадок, так называемый абсанс[4]. – Он постукивает пальцем себе по лбу. – Видимо, мой приятель зашевелился.

– О боже, Бен, – я не успеваю себя одернуть и беру его за руку. – Что нам делать? Поедем в больницу?

– Да нет, все нормально, – отвечает он. – За последние месяцы такое уже пару раз случалось, и ничего, живой. Не о чем переживать. И потом, кажется, благодаря помощи свыше мне в голову пришла идея.

– Слушаю, – говорю я, но не могу с такой же легкостью забыть о припадке. Делаю все возможное, чтобы поддерживать его оптимизм. – В конце концов, откуда браться вдохновению, как не от богов?

– Когда мы были в Тауэре, ты сказала, что много раз рассматривала портрет, но ничего не увидела.

– И?

– Не исключено, что затея покажется тебе глупой, но ведь именно история Прекрасной Ферроньеры окружена тайной и глубиной; картина меняется от перспективы и освещения. Что, если она чем-то похожа на обсидиан? Быть может, ответ кроется не в самом портрете, а в том, чего на нем нет?

Я несколько долгих секунд смотрю на Бена.

– Кажется, ты что-то нащупал, – говорю я. – И подал мне идею.

Глава двадцать девятая

– Куда теперь? – спрашивает Вита, когда мы выходим на Грэйт-Рассел-стрит. Воздух кажется заряженным статикой, мир сияет и блестит, но какая-то часть меня еще остается в музее, стоя перед тусклым темным предметом, заглянув в который я увидел все, чего желал.

Сначала было слышно только тихое жужжание музейных светильников, и меня переполняло привычное волнение от того, что Вита стоит рядом. Я всматривался в зеркало через стекло до тех пор, пока мне не показалось, что остались только я и оно. Тени зашевелились, Вита, зал и само время исчезли. Я увидел себя, но не настоящего, а будущего. Он смотрел на меня в ответ. Волосы поседели и поредели, у рта и глаз залегли глубокие морщины. Мои собственные голубые глаза смотрели на меня с удовлетворением. Я увидел в них любовь, гармонию и спокойствие. Эта версия меня состарилась естественным образом, поняв, что красота жизни заключается в самой жизни.