Роуэн Коулман – Мужчина, которого она забыла (страница 35)

– Мама? – Я прижимаю штуку к уху. – Что я наделала?! Я потеряла Эстер! Забрала ее из дома – знала ведь, что нельзя, – а теперь она пропала. Мама, она пропала.

– Не пропала, – слышу я мамин голос. – Эстер со мной, дорогая. Миссис Харрисон, через три дома от нас, нашла ее у себя в саду. Эстер разговаривала с котом. Она здесь, с ней все в порядке. Миссис Харрисон ходила в магазин, но тебя не нашла. Ты знаешь, где ты?

– Нет, – говорю я. – Не знаю.

– Позови опять того мужчину.

Онемев от страха, я дрожащей рукой отдаю штуку владельцу магазина.

– Я сказал вашей маме, где вас искать. Не беспокойтесь, скоро она придет. Хотите чая?

Я киваю, вижу перед собой журнал в целлофане с прицепленной к нему желто-розовой пластмассовой игрушкой и беру его в руки. А потом хлопаю по карманам и понимаю, что мне нечем за него заплатить.

– Для вашей дочки? – спрашивает меня мужчина. Я молча киваю. – Ничего, берите. За мой счет. А сейчас присядьте, я принесу вам чай. Не бойтесь, скоро вы будете дома.

– Все хорошо. – Мама держит меня за руку и помогает забраться в теплую ванну. – Все хорошо.

Я прошу ее не закрывать дверь, потому что слышу, как внизу Эстер поет и разговаривает с Грэгом.

– Ничего хорошего, – отвечаю я. – Я разучилась читать ей сказки и не могу уберечь от опасности. Мама, я понятия не имела, как туда попала. Мне больше нельзя ничего доверять – даже мою девочку.

– Это я виновата. Ушла в туалет на минутку, а когда вернулась…

– Я не годовалый ребенок. А ты уже на седьмом десятке, ты не обязана проверять, не утопилась ли я в луже. Нет, мама, так не годится, ты не заслужила такой старости. Мне нужно к врачу. Нужно что-то делать. Лечь в больницу.

– Наклонись вперед.

Я обнимаю себя за колени, мама выжимает горячую воду из мочалки мне на спину и начинает мягко тереть.

– Теперь ложись.

Я неподвижно лежу, позволяя вымыть себя целиком – руки, грудь, живот, ноги.

– Мы справимся, – говорит мама. От пара у нее на щеках выступил пот.

– Я не хочу, чтобы ты из кожи вон лезла. У тебя были друзья, опера, «Дэйли мейл». Мама, ты была счастлива. Ты хорошо потрудилась, а теперь заслужила отдых. Я не хочу, чтобы ты здесь жила и думала, что я в следующий раз выкину. Не хочу быть тебе обузой, не хочу, чтобы ты купала меня, как ребенка.

Мама опускается на колени.

– Неужели ты не понимаешь? – говорит она, опустив голову. – Мне проще отрезать руку, чем вернуться домой и жить как ни в чем не бывало. Ты моя дочь, моя девочка, мое сокровище. И не важно, сколько тебе лет. Я никогда тебя не оставлю, Клэр. Я буду с тобой до последнего вздоха.

Она закрывает лицо руками, а я перегибаюсь через край ванны и обнимаю ее.

– Ты лучшая мама на свете. Самая чудесная и удивительная.

– Нет, не я, а ты. А я помогу тебе оставаться такой как можно дольше. Это не конец, Клэр. Можно еще многое сделать – психотерапия, например. Твой психотерапевт – ты до сих пор не принимала ее советы всерьез, разве что дневник завела. А мистер Раджапаске пусть пропишет тебе лекарства. Я постараюсь не слишком тебя ограничивать. Мы придумаем, как все безопасно устроить. Я сама виновата. Хотела тебя защитить. Наверное… Наверное, мне казалось, что если держать тебя в доме, как Спящую Красавицу, то все останется по-старому и никогда не изменится.

– Я больше не хочу выходить из дома, – говорю я на полном серьезе; не думала, что когда-нибудь признаю свое поражение. – Не хочу еще раз испытать этот страх, не хочу подвергать Эстер опасности. Прости, мамочка. Пожалуйста, запри меня и выброси ключ.

Из-за двери доносится кашель и голос Грэга.

– Кэйтлин звонит. Клэр, она тебя спрашивает.

Мама приоткрывает дверь, забирает у Грэга штуку – он называет ее «телефон» – и отдает мне.

– Кэйтлин, где ты? – Я на секунду забыла об этом. Вдруг она тоже потерялась?

– В Манчестере, мам, – говорит она откуда-то издалека. Я озираюсь в поисках дочери, потом вспоминаю, что ее здесь нет. – Я сегодня говорила с Полом.

Пол, Пол, ее отец Пол. Она поехала в Манчестер на встречу с отцом.

– Как все прошло?

– Не очень хорошо. – Я напрягаю слух, пытаясь что-то понять по ее интонациям. Голос у нее на удивление спокойный. Или я слышу то, что хочу слышать? – Пол говорит, что он не мой отец. Он сказал… – Кэйтлин глубоко вздыхает. – Сказал, что ты, наверное, все перепутала из-за болезни. То есть я знаю, что это неправда. С первого взгляда ясно, что он вложился в мой генофонд, да и Пол не слепой, должен был это увидеть. Но он не хочет принять правду, и я его не виню. Мне ехать домой?

Я встаю во весь рост, вода струйками стекает по телу. Мама хватает с батареи теплое полотенце и заворачивает меня.

– Пол Самнер говорит, что ты не его дочь?

Такого я не ожидала. У Кэйтлин его отцовство на лице написано, как он может это отрицать?

– Он сказал, что у тебя из-за болезни в голове все перемешалось. И так уверенно, что я сама засомневалась. А теперь не знаю, что делать, – да мне уже все равно. Можно я приеду домой? Нет смысла нам разлучаться. Грэг рассказал, что у вас сегодня стряслось. Это ужасно! Я хочу быть с вами.

– Нет! – Я вылезаю из ванны и выхожу в коридор. Грэг ждет с настороженным видом, а при моем появлении отводит глаза. – Оставайся в Манчестере. Я приеду. У меня есть разговор к Полу Самнеру, черт бы его побрал.

– Мама, ты уверена? После того что сегодня было?

– Я еду, – говорю я. Грэг ловит мой взгляд и кивает.

– Клэр… – В дверях ванной появляется мама. – Ты только сейчас сказала, что больше не выйдешь из дома, а теперь собралась в Манчестер. Ты хорошо подумала?

– Я этого так не оставлю, – твердо говорю я. – Дело не во мне, дело в Кэйтлин. Я должна все исправить. Ты меня отвезешь, мы и Эстер с собой возьмем. Поедем чисто женской компанией. Ты за нами приглядишь, ничего плохого не случится…

– Грэг тоже поедет? – с надеждой спрашивает Кэйтлин. Трогательно, что он для нее член семьи, но это ее семья, а не моя.

– У Грэга работа, – отвечаю я.

Он еще секунду стоит на лестнице, обхватив себя руками, будто оградившись от чего-то, а затем уходит в комнату Эстер и закрывает за собой дверь.

– Мы скоро приедем, – говорю я, глядя на маму. Она молча кивает. – Кэйтлин, как ты себя чувствуешь? Очень расстроилась?

На том конце линии возникает пауза.

– На самом деле, как ни странно, совсем не расстроилась, – смущенно отвечает она. – Кажется, я даже счастлива.

Чуть позднее, когда мама высушила и расчесала мне волосы, а дом погрузился в сон, я встаю и иду в туалет. Из комнаты Эстер доносится шум, и моя первая мысль – ей снится кошмар о том, как мама забыла ее и оставила на улице совсем одну. И только потом, очень медленно, до меня доходит, что это не Эстер, а Грэг. Он плачет. Я тянусь к дверной ручке, но в следующий миг разворачиваюсь и ухожу к себе в спальню.

Мне нечего ему сказать.

Пятница, 24 июля 1981 года Рут

Это открытка из Сент-Айвса, куда мы с Клэр впервые отправились вдвоем после смерти ее отца. И где я ее потеряла.

Я не хотела ехать без Саймона, хотя, когда он был жив, мы провели вместе всего один семейный отпуск. Наверное, я тогда думала, что жить по-прежнему нельзя. Что надо вечно носить траур. Однако это было нечестно. Клэр любила отца, но он не подпускал ее к себе слишком близко. Ей было легче смириться с потерей. То ли дело я – Саймон был моей самой большой любовью, и я не хотела возвращаться к нормальной жизни.

Однако Клэр нужно было развеяться. Так сказала моя мама, и я в кои-то веки решила ее послушать. Забавно теперь вспоминать ту поездку. Даже тогда, в восьмидесятые, за границу летали только богачи, а водительских прав у меня еще не было. Поэтому мы купили билеты в плацкартный вагон и отправились с вокзала Виктория, словно туристы. В поезде, кроме нас с Клэр, были одни пенсионеры. Они посматривали на нас с удивлением – что эти двое тут забыли? А я, по правде сказать, и сама не знала. Нужно было отвезти Клэр на каникулы, а думать об остальном не хотелось.

Для нее, наверное, это было нелегкое путешествие. Кажется, я вообще не говорила ей, что мы куда-то едем, пока не стала собирать сумки. Мы шесть часов тряслись в поезде и едва перемолвились словом. Клэр сидела в проходе, читала «Джейн Эйр». Я смотрела в окно и думала о Саймоне – о том, каким нежным он был, когда никто не смотрел. О том, как он любил меня, а я – его. Как я потеряла человека, от чьих поцелуев у меня дрожали колени; и как он потерял меня, потому что под самый конец стал думать, что я его мать. Однако наша любовь никуда не делась. Любовь жила.

Мы с Клэр поселились в ужасной гостинице. От нее остались смутные воспоминания – помню только, что там едва убирали. Мне-то было все равно, а Клэр огорчилась. Она хотела увидеть из окна море, а увидела только кондиционер на кирпичной стене напротив.

Несмотря на прохладную погоду, мы пробыли на курорте неделю. Я почти ничего не помню, кроме того, что в те времена Сент-Айвс еще не заполонили кафетерии и модные магазины. Солнце светило, но не грело, и мы почти все время проводили на пляже – я, целиком отдавшись горю, сидела в шезлонге, а Клэр без интереса плескалась в воде и быстро обгорела, потому что я забыла про крем от загара. Мне было грустно и одиноко. Я не хотела сидеть на пляже, не хотела ехать домой и мечтала только о том, чтобы перенестись на три-четыре года назад, когда мы ничего не знали о болезни Альцгеймера. Невозможно было представить, что я когда-нибудь вновь стану счастлива.