Ростислав Тункин – Шёпот за стенами (страница 1)
Ростислав Тункин
Шёпот за стенами
Глава 1: Пролог
Медь. Густая, приторная медь забивает ноздри, смешиваясь с едким дымом пороха и чем-то еще – сладковатым, тошнотворным запахом, который мозг отказывается опознать. Но есть и другое. Едва уловимый аромат старой бумаги, выцветших чернил – неуместный, невозможный в этом хаосе крови и пороха. Под ногами хлюпает что-то липкое, теплое, просачивающееся сквозь подошвы кроссовок. Где-то в углу – мерный, гипнотический звук: кап… кап… кап…
Прерывистое дыхание. Хрип. Попытка вдоха, которая обрывается булькающим стоном.
Камера лежит на боку, объектив треснул паутиной, но продолжает записывать. Красный индикатор мигает с пульсом живого сердца – раз в секунду, словно дышит. Изображение дрожит, искажается, но не прекращается – техника отказывается умирать, цепляясь за последние секунды жизни своих операторов. В помехах на экране проступают странные узоры – не пиксели, а что-то похожее на письмена, на дрожащие строчки невидимого текста, который пишется кровью и страхом.
Объектив больше не просто стеклянный глаз. Он смотрит. Через треснувшую поверхность сочится холод – не физический, а какой-то другой. Холод внимания. Холод голодного взгляда, направленного не на умирающих в комнате, а сквозь них, дальше, туда, где кто-то наблюдает за этим представлением.
В кадре – хаос. Опрокинутый стул, одна ножка которого торчит под неестественным углом, как сломанная кость. Разбитый экран ноутбука мерцает синими всполохами, отражая искаженные силуэты. В стене, рядом с дверным косяком, зияет дыра – идеально круглая, с обугленными краями. Пуля вошла сюда с такой силой, что штукатурка осыпалась звездочкой трещин.
На обоях – отпечаток ладони. Пять пальцев, растопыренных в последней попытке удержаться за жизнь. Кровь уже начала сворачиваться, темнеть по краям, но в центре еще блестит влажным багрянцем.
Лиза лежит у окна, раскинув руки, словно пыталась обнять весь мир. Ее глаза широко открыты, зрачки расширены до предела – черные провалы в бледном лице. В них отражается потолок, покрытый трещинами, но есть что-то еще. Что-то движущееся. Тень, которая скользит по периферии отражения, никогда не попадая в центр.
Воздух вокруг нее вибрирует. Не от звука – от чего-то другого. Словно пространство дрожит от невидимых слов, от беззвучного повествования, которое разворачивается вокруг ее агонии. Лиза чувствует это дрожание кожей, и в последние секунды сознания ее охватывает иррациональная мысль:
Ее губы шевелятся. Беззвучно. Воздух выходит из легких с тихим свистом, но слова не формируются. Только хрип, который рвется из горла, как последняя молитва, обращенная к пустоте. Она пытается поднять голову, мышцы шеи напрягаются, вены проступают под кожей, но тело не слушается.
В луже собственной крови она видит искаженное отражение – не свое лицо, а что-то другое. Что-то с глазами, полными древней, терпеливой злобы. Зрачки Лизы дрожат, пытаясь сфокусироваться, понять, но свет в них гаснет. Медленно. Как догорающая свеча, которую задувает невидимый ветер.
Последнее, что она видит – собственную руку, лежащую в нескольких сантиметрах от лица. Пальцы все еще подрагивают, словно пытаются дотянуться до чего-то важного. До камеры? До телефона? До надежды?
Макс умирает в ярости.
Его тело скрючено у стены, спина прижата к батарее отопления. Металл обжигает кожу сквозь рубашку, но он этого не чувствует – боль в груди заглушает все остальное. Легкие заполняются жидкостью, каждый вдох дается с усилием, но он продолжает бороться. Руки сжаты в кулаки, костяшки побелели от напряжения.
Стены источают холод. Не обычный холод – что-то более глубокое, проникающее под кожу вместе с пониманием. Холод осознания того, что все это неправильно, слишком точно срежиссировано. Словно кто-то заранее знал, как именно он будет умирать, в какой позе, с каким выражением лица.
Во рту – вкус меди и соли. Кровь смешивается со слюной, стекает по подбородку, капает на пол. Он пытается встать, мышцы ног напрягаются, но тело предает его. Сил хватает только на то, чтобы сжать зубы и попытаться сдержать стон.
В голове – обрывки мыслей. Миха. Брат, которого он не смог спасти. Провал проекта. Лиза с ее безумными глазами, уговаривающая их поехать в этот проклятый дом. "Мы найдем что-то настоящее", – говорила она. Нашли.
Треск. Что-то ломается внутри грудной клетки – ребро или хрящ, не важно. Боль взрывается белой вспышкой за веками, но даже сейчас он не кричит. Только стискивает челюсти сильнее, до скрежета зубов.
Последняя мысль приходит неожиданно ясной: "Миха ждет". И странно – это не пугает. Наоборот, приносит покой. Кулаки разжимаются. Дыхание становится поверхностным, прерывистым. Голова откидывается назад, упираясь в горячий металл батареи.
Глаза закрываются.
Катя лежит посреди комнаты, и даже умирая, она пытается понять логику происходящего.
Ее мозг, привыкший к порядку и системности, отказывается принять хаос. Взгляд цепляется за детали: книга, упавшая со стола, раскрылась на странице 247. Ручка откатилась под диван – обычная синяя ручка, которой она делала записи еще час назад. На полу разбросаны листы с ее расчетами, теперь забрызганные красным.
Все это должно иметь смысл. Должно складываться в картину, которую можно проанализировать и объяснить. Но картина рассыпается, как пазл с недостающими кусочками.
Воздух пахнет чернилами. Старыми, выцветшими чернилами, которых здесь быть не должно. Запах усиливается с каждым вдохом, смешиваясь с медью крови, создавая невозможную комбинацию – аромат написанной смерти.
Дыхание поверхностное, учащенное. Сердце бьется неровно – то замирает, то ускоряется до безумного ритма. В груди растет тяжесть, словно кто-то положил на ребра свинцовую плиту. Руки дрожат, пальцы непроизвольно сжимаются и разжимаются.
Она пытается повернуть голову, посмотреть на остальных, но шея не слушается. Только глаза могут двигаться, и они фиксируются на одной детали – на трещине в потолке. Трещина неровная, зигзагообразная, нарушает идеальную симметрию побелки. Это неправильно. Это портит общую картину.
И тут ее накрывает безумная мысль, которую разум тут же пытается отбросить как бред агонии:
Даже сейчас, когда жизнь вытекает из нее вместе с кровью, Катя не может перестать анализировать. В голове всплывают формулы, графики, статистические данные. Вероятность выживания при таких повреждениях – менее двух процентов. Время до потери сознания – три-четыре минуты. Все логично. Все просчитано.
Но почему трещина в потолке кажется ей знакомой? Почему она напоминает что-то важное, что-то, что она должна была заметить раньше?
Мысль ускользает. Сознание мутнеет. Последнее, что она видит – та самая трещина, которая вдруг начинает шевелиться, расширяться, превращаться в улыбку.
А потом наступает тишина.
Дима стоит в углу, прижавшись спиной к стене, и смотрит на тела своих друзей. На его лице нет ужаса – только удивление. Удивление человека, который наконец понял правила игры, в которую играл, не зная этого.
Кровь на его руках еще теплая. Пистолет лежит у ног – тяжелый, старый, пахнущий машинным маслом и смертью. Он не помнит, как взял его. Не помнит, как нажимал на спусковой крючок. Помнит только голоса – шепот, который доносился из стен, из пола, из воздуха.
"Покорми нас", – шептали голоса. "Дай нам то, что мы жаждем".
И он дал.
Теперь он видит. Видит нити, тонкие как паутина, которые тянутся от каждой раны к стенам дома. Нити пульсируют, переливаются тусклым красным светом, перекачивая что-то невидимое. Не кровь – что-то более ценное. Боль. Страх. Отчаяние. Последние мгновения жизни, концентрированные и очищенные.
Дом питается. Дом растет. Дом богатеет.
Но есть еще одна нить. Самая тонкая, почти невидимая. Она тянется не к стенам, а дальше – сквозь треснувший объектив камеры, сквозь пространство и время, к тому, кто сейчас наблюдает за всем этим. К тому, чей страх и ужас питают систему не меньше, чем агония умирающих.
Дима слышит не стоны умирающих – он слышит гул. Низкий, монотонный, похожий на работу мощного сервера. Дом обрабатывает данные. Конвертирует страдания в энергию. Превращает смерть в прибыль.
Он понимает теперь. Понимает, почему их привели сюда. Не для съемок. Не для расследования. Для урожая.
В углах комнаты начинают проявляться фигуры. Сначала как помехи на старой пленке – мерцающие, размытые контуры. Потом четче. Люди в форме НКВД, но не совсем люди. Их лица стерты, как на поврежденной фотографии. Глаза – черные провалы. Они стоят неподвижно, молча наблюдая за происходящим.
Это они. Те, кто начал этот эксперимент семьдесят лет назад. Те, кто превратил обычный дом в машину для сбора человеческих страданий. Теперь они – акционеры этого предприятия. Призрачные инвесторы, получающие дивиденды с каждой новой жертвы.
Один из них – офицер с погонами майора – кивает Диме. Почти одобрительно. "Хорошая работа", – кажется, говорит он, хотя губы не шевелятся. "Урожай богатый. Качество отличное".