Ростислав Самбук – Марафон длиной в неделю (страница 67)

Монахиня поднялась. Впервые Бобренок увидел ее в полный рост. Сестра Надежда оказалась высокой и стройной, несмотря на почти сорокалетний возраст. Эту стройность не могло скрыть даже монастырское одеяние. И двигалась она порывисто, совсем как молодая девушка.

Монахиня прошла мимо майора, даже не взглянув на него. В ее порывистости, стремительности ощущалась тревога, если не отчаяние. Бобренок остановил сестру Надежду и сказал:

— Подождите, прошу не входить в келью без нашего разрешения.

Кармелитка скривила губы в презрительной усмешке, вышла в коридор и остановилась возле статуи гипсового святого, отвернувшись от всех присутствующих, словно и не было тут никого, а только он, гипсовый святой в длинной размалеванной одежде и с нимбом вокруг головы, вроде только он олицетворял жизнь на земле, достоин был ее общества и мог помочь ей.

Бобренок первым зашел в келью — не без любопытства, ведь никогда раньше не переступал он порога монашеского жилища, правда, мысленно представлял его себе почти так, как и оказалось в действительности. Узкая комната с железной кроватью и маленьким окошечком. Стол из грубых досок, два стула. Собственно, это была и вся мебель, еще, правда, старинный сундук, вместо шкафа — ниша в стене за занавеской.

Бобренок сразу направился к сундуку, увидев, что он заперт, оглянулся на монахиню.

— Ключ... — попросил он.

Сестра Надежда взглянула на него с ненавистью. Уголки рта у нее опустились, брови сдвинулись, и нос заострился. Стояла неподвижно, будто просьба майора вовсе не касалась ее.

— Ключ! — повторил Бобренок властно. — Иначе придется воспользоваться топором.

— Рубите! — едва слышно, одними губами произнесла монахиня. — Если вам не стыдно.

— Другого выхода нет, — ответил Бобренок и попросил игуменью: — Пусть принесут топор.

Мать Тереза словно пробудилась ото сна, повернулась к сестре Надежде, смерила ее уничтожающим взглядом.

— Неужели?.. — спросила она. — Неужели вы, сестра, позволили себе?.. — Подняла руку, точно хотела ударить, но вдруг вздохнула и прошептала растерянно и скорбно: — Пусть бог вам будет судьей...

— Пока что судят меня они! — Монахиня указала на Бобренка.

Игуменья перекрестилась и сказала:

— На все божья воля... Отдайте ключ, сестра, не противьтесь.

Но этих секунд было достаточно, чтобы монахиня сообразила: сопротивление бесполезно и может лишь усугубить ее положение. Достала из кармана ключ, но подала не майору, а игуменье, склонившись, как будто ожидая защиты. Однако мать Тереза отстранилась от нее и взяла ключ двумя пальцами, словно брезгуя. Коротюк схватил его, победно подбросил на ладони и сам опустился на колени перед сундуком — видно, ему надоело играть роль стороннего наблюдателя и захотелось поактивнее приобщиться к делу. Майор не возражал, они отбросили тяжелую крышку и попросили игуменью подойти ближе.

В сундуке было два отделения: справа небольшое, обитое бархатом, — в нем стояли флаконы с одеколоном и духами, лежали два золотых перстня, один с довольно большим бриллиантом, и медальон на золотой цепочке.

— Вот тебе и обитель бедности! — съязвил Коротюк. Он показал перстень с бриллиантом игуменье и спросил: — Как это понимать?

Мать Тереза ничего не ответила, только блеснула глазами на монахиню — и в этом взгляде не было смирения.

Коротюк зачем-то вытянул пробку из хрустального флакона, понюхал и констатировал:

— Запах приятный...

Бобренок достал из сундука белье, несколько шелковых платьев, шерстяной костюм и демисезонное пальто. Больше в сундуке не было ничего. Конечно, и золотые вещи, и парфюмерия, и модные платья свидетельствовали против монахини, но ведь майор искал другое — неужели ошибся?

На мгновение Бобренок растерялся, оглянулся на кармелитку и, перехватив ее взгляд, поднялся с колен. Глаза монахини светились откровенным торжеством, по-видимому, ее нисколько не волновало, что подумают и скажут о ней игуменья и все сестры-кармелитки, в конце концов, и золото, и мирская одежда говорили о том, что келья для нее только временный приют и что она ничего не потеряет, оставив его.

Но отчего пряталась здесь и почему хлопотал за нее сам покойный митрополит Шептицкий?

Бобренок отдернул занавеску в нише, пересмотрел вещи, лежавшие там на полках, и снова ничего не нашел. Ощупал тонкий и жесткий матрац, подушку — и тут ничего. Наверное, он тянет пустой номер, хотя, возможно, тут оборудован тайник, и надо обстучать пол... Майор задумался, решая, с чего начать: внимательно осмотрел стены и сводчатый потолок. Стены серые, давно не белились, и тайник в них сразу бы заметили.

Что ж, придется обстучать пол...

Вздохнув еще раз, майор отодвинул железную кровать, зацепив сундук, тяжелая крышка зашаталась, и Бобренок придержал ее, чтоб не упала. Еще раз внимательно посмотрел на сундук — нет, двойного дна не может быть: он сразу бы догадался. Но почему такие толстые стенки в обитом бархатом закоулке?

Майор провел по ним пальцами, нажал на одну из стенок и подвинул вверх — она поддалась и вышла из пазов. Бобренок вытянул ее и увидел то, что искал: несколько радиоламп и блокнот. Быстро полистал его и торжествующе взглянул на кармелитку. Показал блокнот Коротюку и игуменье, сказал:

— С его помощью сестра Надежда, или, точнее, пани Грыжовская, передавала немцам шифрованные сообщения. Мы должны ее задержать. — Он обернулся к монахине, та была подавлена и растерянна.

— Доставить в комендатуру! — приказал он Павлову.

15

Услышав условленный стук, Толкунов посмотрел в глазок и увидел лейтенанта Щеглова. Не очень обрадовался: считал лейтенанта типичным кабинетным служакой, такие — был убежден — не способны к оперативной работе. Правда, полковник Карий ценил его и вот уже второй год держал в адъютантах. Но что, если разобраться, представляет собой адъютант? Просиживает казенные штаны в кабинете, жонглирует бумагами, шпионов или диверсантов видит уже под конвоем или в наручниках — значит, капитан в этом не сомневался, человек второго сорта.

И будет ли какая-либо польза от него тут, в засаде?

Вздохнув, Толкунов открыл дверь и пропустил Щеглова в переднюю.

Видно, лейтенант впервые получил оперативное задание, вот и вошел в квартиру чуть ли не на цыпочках, тревожно осмотрелся вокруг, но, ничего не увидев, кроме зеркала и вешалки, смущенно кашлянул и положил на стул набитую чем-то полевую сумку.

Толкунов довольно потер руки. Тяжелая сумка лейтенанта о чем-то ведь свидетельствовала, чуяло сердце капитана, что заполнена она вещами, безусловно, заслуживающими внимания; наверно, там еда, не может быть, чтоб адъютант самого Карего не был связан с интендантами, а такие связи означали дополнительные блага в виде шоколада или ветчины. Однако Толкунов ничем не выказал своей заинтересованности лейтенантской сумкой, резонно решив, что теперь она никуда не денется.

— Задание ясно? — спросил лаконично он.

Лейтенант снова осмотрелся растерянно и ответил не очень уверенно:

— Полковник приказал выполнять все ваши распоряжения.

Толкунов вспомнил, как самоуверенно, с чувством какого-то превосходства держался лейтенант в приемной, и довольно хмыкнул. Откинулся свободно в кресле и сказал тоном, исключающим возражения:

— Должны задерживать всех, кто войдет или попытается войти в эту квартиру.

— Ясно, — охотно согласился Щеглов, — раз должны, так и сделаем. Значит, «мышеловка».

— Называйте это, лейтенант, как хотите, но предупреждаю: не все так просто, как кажется. Сюда могут пожаловать вооруженные и опытные враги.

Вдруг Щеглов улыбнулся открыто и как-то совсем по-детски. Ответил:

— Я командовал взводом разведки, капитан, и брал «языков».

— Вы? — Лицо у Толкунова вытянулось.

Щеглов снова улыбнулся:

— Я знаю, что вы, наверное, думаете обо мне: обычный канцелярский служака...

Капитан энергично замотал головой, однако сразу махнул рукой, поднялся с кресла и сказал:

— Честно говоря, не думал... Но это меняет дело, и я очень рад.

Лейтенант подошел к окну. Толкунов хотел предупредить его, чтобы не высовывался, но Щеглов выглянул на улицу осторожно, из-за занавески.

— Все видно, — остался доволен, — кто входит в наш дом и кто выходит.

— Будем дежурить возле окна по очереди.

— Слушаюсь.

— Возьмите стул, в ногах правды нет.

— Потом, пока что не устал.

Лейтенант посмотрел на улицу и, убедившись, что никого поблизости нет, быстро прошел в переднюю и возвратился с сумкой. Толкунов бросил на него довольный взгляд: голода не чувствовал — подкрепился хлебом с маслом из запасов пани Грыжовской, но от ветчины или колбасы не отказался бы. Но Щеглов вытянул из сумки толстую и потрепанную книгу, взглянул на Толкунова и, ощутив его разочарование, усмехнулся и заметил:

— Тут есть и кое-что съестное, капитан, прошу... — протянул Толкунову сумку.

Капитан сделал вид, что еда не интересует его, взял сумку не торопясь, да и, фактически, он не был тут ничем обязан лейтенанту, ведь ему полагался сухой паек.

Толкунов вытрусил все из сумки на стол и свистнул от удовольствия. Все же его прогнозы оправдались: вместо обычного черного хлеба — белый, копченая колбаса, ветчина; шоколада, правда, нет, но сахара интенданты не пожалели.

— Я уже обедал, — отозвался Щеглов от окна.

Капитан оторвал кусок колбасы, стал есть ее без хлеба. Комнату заполнил аромат хорошо прокопченного мяса.