Ростислав Самбук – Чемодан пана Воробкевича. Мост. Фальшивый талисман (страница 30)
Каленчук развлекался разговорами с Грицком. Радист Маркиян Дудинец, молчаливый, нелюдимый, раздражал его своими односложными ответами, а Стецкив все поддакивал Каленчуку и расспрашивал, и это поднимало Отважного в собственных глазах. Юхим садился на нары, подкладывал под спину что–нибудь мягкое, и начинался диалог с Грицком, который лишь условно можно было назвать диалогом, потому что говорил в основном Отважный.
— Давай порассуждаем, — Каленчук размахивал рукой с зажатой между пальцами самокруткой, и этот светлячок рассекал тьму убежища, — давай порассуждаем, почему мы сидим в этой яме! С ним все ясно, — светлячок ткнулся в сторону Дудинца, — служил в эсэсовской дивизии, принимал участие в акциях, и его большевики все равно бы повесили. Вот и прибился к нашему воинству…
Дудинец только хмыкнул в ответ, и нельзя было разобрать, одобряет он разглагольствования Каленчука или возражает ему. Но Отважный не обратил никакого внимания на это хмыканье.
— Прошу вас посмотреть на меня! — прижал руку с самокруткой к груди. — Мог я сосуществовать с большевиками? Кажется, ей–богу, мог. Отдать землю, инвентарь и скот, оставить себе моргов пять земли, лошадь, корову, свиней, птицу — прожить можно. Но по мне ли эта жизнь? Живи и знай, что больше пяти моргов никогда не будешь иметь и все, что заработаешь, сожрешь или пропьешь. Я на эти пять моргов плевать хотел, у меня вон сколько было — мельница, жатка, молотилка, полсела должников, а они мне пять моргов! — Светлячок метнулся вверх, на мгновение остановился и снова начал танцевать в темноте. — Я ночей недосыпал, недоедал, чтобы на эту молотилку натянуть, а теперь мне говорят — отдай. А этого не хочешь! — Светлячок застыл на месте, наверное, Каленчук ткнул своему воображаемому врагу кукиш.
— Не ври, — лениво возразил Стецкив. — Это ты — чтоб недоедал!..
— А что! — даже подпрыгнул на нарах Каленчук. — Думаешь, добро само в руки прет?
— Да нет…
— То–то же… А теперь колхозы… Имел хотя бы пять моргов, теперь шиш. Мне колхоз — как чахотка. Сдай коня, отведи корову… И у бригадира наряд проси. Это я чтобы просил наряд у какого–то голодранца! Да он недавно еще шляпу снимал, только завидев меня! У Каленчука таких, как он… — Отважный даже захлебнулся от ярости.. Крепко затянулся, бросил светляка в дальний угол убежища. — Сменилась власть — так и мне шляпу снимать? Не дождетесь, сукины дети!
— А я думал, друже сотник, — вдруг вмешался в разговор Дудинец, — что вы ушли к Бандере ради идеи.
— «Идеи», «идеи»… — передразнил Каленчук. — Мое поле — это что, не идея? Это понять надо! Мне мое государство нужно, чтобы я командовал, а не кто–то. Мне один черт — Бандера или Мельник! Простор нужен — вот что… Ты мне сделай Украину свободной — что будет? Думаешь, я засяду на тутошних песчаных землях? Да мне земли дай, во! Чтобы километры… туда, километры и сюда. А я уж сам соображу, как жить на них. Может, вспашу, а может, завод поставлю! Каленчук все может. Так–то вот!
Посидел несколько минут молча, должно быть представляя себе эти черноземные километры, до горизонта засеянные пшеницей. Мечтательно сказал:
— Вот что это — свое государство!
— Так чего же ты с немцами связался? — спросил Стецкив, не зная, что попал в больное место.
— Да немцы хоть что–то обещали! Кто колхозы разогнал? Немцы. Кто коммунистов вешал? Понимать надо… С немцами можно было договориться; если им не перечить, они и тебе дышать давали…
— Чистая правда, — согласился Стецкив, вспомнив привольное житье полицая. — Чистую правду говорит…
Каленчук зашелестел в темноте бумажкой — готовился закурить. Выкресал огонь, прикурил, на миг осветив свой длинный нос. Спросил Стецкива:
— Так ведь я настоящим хозяином был, а ты? Большевики у тебя вряд ли отняли бы землю… Середняк — по–ихнему. Ну и хозяйничал бы…
— Эва! — возразил Грицко, — У меня с ними одного пути нет…
— Почему?
Стецкив не ответил. Ерзал в своем углу, то ли думая над ответом, то ли не зная, что сказать. Наконец нерешительно заговорил:
— Так у меня такая линия. Оккупация меня в люди вывела. Кто такой был Грицко Стецкив? Хлебороб и крестьянин… А немцы дали мне карабин. Я тогда любого мог застрелить… У тебя карабин, ты и судья! Идешь по селу, а от тебя или прячутся или кланяются тебе. Начальство, пся крев, ничего не скажешь! А еще и угощают… Я знаешь сколько при немцах самогонки выпил? Больше, чем за всю свою жизнь!
Отважный захохотал.
— Первачку бы сейчас! Благодать… — Грицко почмокал языком.
— И я бы выпил, — согласился Каленчук.
Дудинец включил фонарик, полез за нары, отбросил какие–то тряпки и поставил на стол посреди тайника полную поллитровую бутылку самогона.
— Что же ты молчал? — обрадовался Каленчук.
Стецкив, не теряя времени, пододвинул стакан…
— Еще есть?
— Последняя.
Самогон разлили по стаканам. Грицко выпил свою порцию одним духом, Дудинец тоже, а Каленчук отпил только половину, чтобы и потом потешить душу. Первак сразу ударил ему в голову, стало приятно. И забыл, что прячется от большевиков в сырой яме. Откуда–то взялась храбрость, хвастливо пообещал:
— Выгоним красных, будет вам самогону — хоть залейся!
— Это здорово, — почмокал губами Стецкив. — Мне б еще одно…
— Что? — милостиво спросил Каленчук, будто от него и в самом деле зависел раздел будущих благ.
— Мне бы полицаем!
— Хо–хо! — пришел в восторг Отважный. — Быть тебе не рядовым полицаем, а сержантом полиции, и не тут, а в городе!
— Не хочу, — возразил Стецкив.
— Это почему же?
— Преступников там много, ловить надо… И панов достаточно… Что им сержант? А в селе — я начальство! И не крадут, разве что подерутся… Хорошая жизнь, скажу я вам…
— Будешь полицаем! — не без иронии согласился Отважный. — А теперь, — посветил на циферблат часов, — стемнело уже на дворе, посмотри, что там…
На одиннадцатую ночь блокаду леса сняли. Для уверенности Отважный просидел в убежище еще сутки и наконец разрешил растопить печку. Нагрели воды, умылись, побрились, сменили белье и вечером двинулись на Промышляны.
Левицкий вызвал Кирилюка и радостно сообщил:
— Только что звонили из Станислава. Радловская прислала подруге ответ, на открытке штемпель Трускавца.
— Обратного адреса нет?
— А ты бы хотел: если меду, так и большой ложкой… Так говорят на Украине?
— Так. Но и вы бы не возражали…
— Конечно, — признался полковник. — Да почему–то мои желания часто расходятся с действительностью. Трускавец — небольшой городок, однако думаю, что такого доку, как Сливинский, и там голыми руками не возьмешь.
Петр удобно устроился в кресле у окна. Смотрел на улицу, залитую солнцем, с газонами вдоль тротуаров, на веселую летнюю улицу. Скоро лето кончится, а он так и не почувствовал его. И это называется жизнь? Махнуть бы в Карпаты с Катрусей! Ведь совсем не далеко же… Трава по пояс, воздух прозрачный и пахнет медом…
Вздохнул. Полковник понял его по–своему:
— Не хочется разлучаться с женой?
— А то как же…
— Возьмем Сливинского — и в отпуск. У вас какие планы?
— Планы?.. — засмеялся Петр. — Пока будем гоняться за этим пройдохой, и лето кончится…
— Никаких гарантий нет, — согласился Левицкий. Собрал бумаги на столе. — Сегодня должны передислоцироваться в Дрогобыч. Сейчас зайдем к Трегубову. Попрошу у него Ступака. Парень сообразительный и в курсе наших дел. Не возражаешь?
— Наоборот, с радостью…
— Хочу подключить также Зарембу. Он — единственный, кто знает Сливинского в лицо.
Начальник управления встретил их приветливо.
— Знаю об ответе из Станислава, — весело улыбнулся он. — Ваши предвидения оказались правильными, и Модесту Сливинскому недолго осталось гулять на свободе. Но все же, — поднял он по привычке правую бровь, — поморочил он вам голову!
Слово «вам» Трегубов произнес с ударением, подчеркнув свою непричастность к этому делу. Кирилюк переглянулся с Левицким. Сделали вид, что не заметили намека. Наоборот, Левицкий поблагодарил Трегубова за помощь и попросил откомандировать в его распоряжение лейтенанта Ступака.
Трегубов согласился не раздумывая. Когда попрощались с Трегубовым, Левицкий приказал Кирилюку:
— Бери машину и дуй к Зарембе. Договорись с Евгеном Степановичем, чтобы сразу взял отпуск. Пусть придумает любой повод, а завтра должен приехать в Трускавец.
Лил теплый летний дождь. Промокли до нитки, но не жаловались: в такую погоду мало кто станет блуждать по лесным тропинкам, поэтому шли и днем, обходя поляны и держась подальше от хуторов. Под вечер дождь утих, в низинках лег туман, и Отважный разрешил разжечь костер. Обогрелись и обсушились, а Грицко наварил полный котел кулеша с салом. Поели и приободрились: до села, куда вел их Каленчук, осталось семь–восемь километров. Рассчитывали прийти после полуночи, когда «ястребкам» наскучит слоняться по околицам.
После отдыха идти было легко, и в начале третьего они уже стояли на опушке леса, за которым вдали чернело большое прикарпатское село. Во второй хате с краю жила сестра Каленчука. Он планировал пересидеть у нее несколько дней, пока не установит связь со Сливинским.
Сделали крюк, перешли каменистую горную речку и подошли к селу. Посидели в лозняке, прислушиваясь к малейшему шелесту, и Юхим пополз на разведку. Он умел двигаться бесшумно, как уж. Добрался до сестриной хаты, постоял под ригой, вглядываясь в темноту, и тихонько постучал в окно. Увидев за занавеской лицо, прилип носом к стеклу, хрипло окликнул: