Рошани Чокши – Звездная королева (страница 33)

Я сидела на земле, прижав колени к груди. Вырванная из Нараки, душа моя жаждала ответов. В голове роились воспоминания. Там, на одну бесподобную секунду, я обрела целостность. А теперь лишь смутно понимала, кто я. Рани Нараки. И это даже не полноценное знание, а лишь то, что мне сказали. Впрочем, было и другое, чего я не могла забыть. Я знала, что наши с Амаром чувства настоящие. А я уничтожила его, поддавшись внушениям Нритти. Мы были подругами. Мы были сестрами. Что же произошло?

Я не апсара, как Нритти. В тот день, столетие назад, она сказала, что я лесной дух, якшини. Но я видела себя… и узнала. Темная, почти черная кожа. Усыпанная звездами. И я чувствовала, что все не так… что, возможно, Нритти солгала. Уверенность мою подпитывало не высокомерие, а некое внутреннее чутье. Хотя оно уже не раз меня подводило. Отталкиваться я могла только от того, что два человека кричали мне перед горящим деревом. И даже сейчас, после всех поступков Нритти, я любила их обоих.

Я выбралась из ямы, крепко сжимая в руке два памятных дара, прихваченных из Нараки. Рядом мерцала серебристая лужица воды. Я давно на себя не смотрела. Отец сказал, что я изменилась. Внешне. Но уход из Нараки вновь меня изменил. Глянув вниз, я не увидела ни сари цвета темного сапфира, ни браслетов на лодыжках или запястьях. На мне было изношенное до дыр, желтое, как куркума, одеяние аскетичной женщины-садхви.

В Бхарате садху и садхви приравнивались к мертвым. Без единой записи. Без земли. Без какой-либо собственности. Некоторые даже устраивали себе похороны, чтобы обозначить свое отделение от бренного мира. Каким-то образом изгнание из Бхараты и Нараки превратило меня в одну из них. В одну из живых мертвецов. Кожа моя была серой, покрытой пеплом, точно грубая крепкая чешуя. Под бешеный стук сердца я опустилась на колени перед лужей. Что со мной случилось?

Черные волосы кольцами обвивали голову, унизанные фарфоровыми бусинами. Кожа осталась такой же смуглой, но… Лицо изменилось. Наконец-то доросло до идеальных пропорций. У меня был высокий лоб. Полные губы с горестно опущенными уголками. Густые брови над глазами, гневными, неистовыми… полными душевной боли. Но я бы не назвала себя некрасивой. Более того, теперь я узнавала в себе ту женщину из воспоминаний. Ту, что сорвала хрустальную розу в стеклянном саду. Ту, на которую Амар смотрел так, будто во взоре ее искрилась вселенная, будто в улыбке ее выстраивались в ряд галактики, будто она – все легенды мира, вся любовь и все песни, воплощенные в одном теле.

Глаза защипало от слез. Проклятый порыв. Глупое решение. Я смахнула в лужу пепел и кости, рассеивая свое отражение, и вновь оглядела мрачный пейзаж. У костров никого не было. Родные и близкие, разжигавшие огонь, уже покинули погребальный двор.

В Бхарате должна была быть община, привечающая садхви. Дома, в которые им позволяли войти. Из архивных свитков я знала, что почитали отшельников с той же силой, что и избегали. Никто не преломит с садхви хлеб. Но никто и не отвернется от нее. Лучше всего бросить деньги к ее ногам, поклониться и убежать, пока она не попросила большего.

Вспомнилось вдруг замечание матушки Дхины: «Садхви общаются с призрачными бхутами [28], шепчутся со змеями и спят на погребальном пепле. Возможно, тебе стоит к ним присоединиться, Майя».

Я поморщилась. Она оказалась права.

И все же как мне вернуться в Нараку? Как найти дорогу обратно в Иномирье?

Я все еще прокручивала в голове слова Амара, пытаясь хоть за что-нибудь зацепиться, когда темнота вокруг зашумела. От мертвого тела, обуглившегося до неузнаваемости, хлынули тени и языки пламени, сливаясь в вытянутый звериный силуэт на неустойчивых ногах. Сердце пустилось вскачь. Что это? Мне даже защищаться было нечем. Никакого оружия, кроме маминого кулона, но какой с него прок?

Ко мне шагнула болезненно худая лошадь, одним копытом, похоже, стоявшая на пороге смерти. Или уже его переступившая, учитывая место, где я оказалась. Полупрозрачная кожа обтягивала кости, а из груди выпирал темный пульсирующий ком – бьющееся сердце зверя. Лошадь повернула ко мне облезшую почти до черепа морду и фыркнула, сдувая пряди седой гривы. Молочные глаза блеснули перламутром.

– Ты кто такая? – Голос у нее был сумрачный и хриплый, будто рифленую сталь волочили по мрамору. – Ты ведь видишь меня, да, фальшивая садхви? О, твой страх так прекрасен. Словно соляной диск. Я бы лизнула его, если позволишь. Как видишь, у меня закончилась пища.

Я никогда еще не слышала столь леденящего голоса. Колени подкосились. Лошадь боднула головой обуглившееся тело у своих ног.

– Он всю жизнь мечтал о ячмене, а работал на рисовых полях. Странные эти люди. Но ты куда интереснее. Не человек. От тебя не смердит потом и похотью. Но и не иномирянка.

Она вопросительно склонила голову набок. А потом вдруг улыбнулась, обнажив окровавленные зубы. Я подавила дрожь.

– Кажется, я таких, как ты, еще не ела. Лакомый кусочек. Можно укушу? Разок… ну или два.

– Нет, – твердо ответила я, зарывшись пятками в землю и скрестив руки на груди.

– Ой, вы только поглядите, какая злющая. Держу пари, на вкус ты как пряности и корица. Держу пари, на вкус ты как разбитое сердце. Как и все юнцы.

В горле встал ком, и лошадь захохотала – жутко, как кровь, сочащаяся меж сломанных зубов.

– О, а я хороша, я просто великолепна! Хочу еще раз сыграть. Можно еще погадаю? У тебя разбито сердце. Ты разбита, сломлена. То есть похожа на меня. Где твой хвост, фальшивая садхви? Где твоя душа? Ты тоже ими питаешься? Где твои копыта?

Лошадь рванула вперед и засопела мне в лицо. От нее так разило гнилью и кровью, что я с трудом сдержала порыв зажать нос и рот.

– Я ни капли на тебя не похожа. – Я отступила и чуть помялась, стараясь смотреть ей прямо в глаза. – Я… Я рани Нараки. По крайней мере, была ею.

Лошадь вытаращилась. Моргнула. И снова засмеялась. Да смеялась так, что завалилась на бок и фыркала и ржала, поднимая облака пыли и пепла. Пришлось прикрываться рукой.

– Я рани Нараки!

– А я статный жеребец, – выдавила лошадь сквозь хохот.

Я не лгала. Я помнила, как ощущалась истинная сила – легким дыханием на шее. Вспомнила, каким мягким и податливым был мир в моих руках… как я могла его изменить. И чем дольше смеялась лошадь, тем сильнее закипала во мне ярость.

– Я рани! – На сей раз я крикнула так громко, что небо сотряс гром, и молния, словно сияющая трещина на яичной скорлупе, рассекла сумрачный воздух.

Хохот оборвался, и лошадь задрала голову к небу.

– А давай еще раз! – попросила она.

Но магия опять меня покинула.

– Я… не могу, – с трудом выдавила я.

– И что же ты тут делаешь, о великая королева?

– Не знаю.

– Почему ты одета, как живой мертвец?

– Не знаю.

– Почему…

– Я ничего не знаю! – рявкнула я.

Лошадь мгновение задумчиво меня разглядывала.

– А что знаешь ты? – саркастично поинтересовалась я.

– Я знаю пустоту. Знаю вкус крови на зубах. Знаю, каково набить брюхо железом. Знаю голод. Знаю боль. Знаю, как уходят воспоминания. Знаю, как призрачна жизнь и ароматны души.

«Как уходят воспоминания». Я едва не рассмеялась. Возможно, у нас с этой лошадью и правда много общего.

– Я должна попасть в Иномирье. Должна вернуться в Нараку. Я ему нужна.

– Кому?

– Ам… – Я осеклась, не в силах произнести имя, пока вновь не увижу Дхармараджу.

– Красавчик, красавчик. Даже я готова ради него умереть, – причмокнула лошадь. – Я много раз его встречала. Много, много, много. О, и он в самом деле жесток. О, и рога у него злые, острые, он любит нанизывать на них звезды и падающих птиц. А на вкус он как кость и целуется как…

– Довольно, – прошипела я. – Или я тебя убью.

– Чем? Нежными словами да юными ручонками?

Лошадь дерзила, но не смеялась больше и все поглядывала на небо, словно ожидая грома или иного доказательства своей ошибки.

– Ты мне не веришь, да? – спросила я.

– Я ни во что не верю. – Кажется, ее мания прошла. – Если я что-то знала до того, как стала такой, то уже забыла. Забыла даже, каково с кем-то разговаривать.

Лошадь снова посмотрела на небо, и теперь я тоже задрала голову. Возможно, то слетелись огоньки из всех домов Бхараты, но звезды так плотно усеивали остаток ночной мглы, что напоминали скорее ложки сливок на черном блюде.

Когда-то я их проклинала.

Но чем дольше смотрела, тем меньше во мне оставалось ненависти. Звезды, незыблемые письмена судьбы, сплетенные из света и тайн, не испытывали эмоций. Эмоции – удел жизни, а уж ее звездам и подавно никогда не познать. Только я, а не звездный свет, принимала решения. И только я, а не ночное небо, отвечала за собственные ошибки. Мой гороскоп уже сбылся, оставив впереди лишь окутанное неизвестностью будущее. Звезды уже рассказали мне все, о чем ведали. И покуда теперь я не была привязана ни к одной из известных космических карт… я чувствовала себя свободной.

Когда-то я перекраивала судьбы людей, пусть и не помнила как. Я даже не знала, смогу ли снова это делать. Не знала, навсегда ли потеряна для меня прошлая жизнь или еще есть шанс ее вернуть. Но пока никто не заявил обратного, я не собиралась опускать руки, не испробовав все возможности. Не собиралась проявлять слабость. И слушать убаюкивающий шепот Нритти в голове, что я всегда была ничтожеством…