Рошаль Шантье – Моя до конца (страница 32)

Выглядит так, что дом его — крепость в абсолютно прямо смысле: тут полно охраны, наверняка целая футбольная команда обслуживающего персонала и мимо не проскочит не то, что муха, пылинка не пролетит, но лишь потому, что тут её настолько часто протирают. Я хочу сказать, что, если говорить о физической безопасности — это действительно отличное место. Но что касается отдыха морального… Может, просто каждому свое? Не все люди из одного теста слеплены.

Вадим Павлович смотрит на меня, ожидая похвалы в адрес убранства дома, но я молчу. Потому что да, здесь красиво. Но как в гостинице. Завтра я не вспомню ни единой подробности, какая соединяла бы владельца и эту постройку. Если переезжать отсюда, можно будет взять только шкаф с вещами. Запихивать ерунду в коробки не придется. Нельзя забрать то, чего нет.

— Как Вам наш семейный очаг, милая? — не выдерживает старший Ветров.

— Все выглядит очень дорого, — отвечаю предельно сдержанно, а стоящий рядом Макар хмыкает.

— Это она тоже считает дом коробкой. Только слишком хорошо воспитана, чтобы сказать прямо. Вуалирует, как может, — он щурит глаза, впирая взгляд в стоящего напротив отца. Неловко мне не становится, только немного не по себе.

— Пойдемте, я покажу вам эту коробку, — без злости бросает Вадим Павлович и проходит вперед, обогнав нас.

Я сжимаю Макарову руку в попытке немного успокоить, но тот напряжен, как струна. Может, стоит оставить их наедине? Ну нет, я не в праве решать такое. Если уж мой Ветров меня сюда привез, значит, хорошо подумал.

— Арина, благодарю Вас за торт. Признаться, я большой поклонник сладкого, — с улыбкой признается мужчина, и сейчас он как никогда напоминает мне своего сына.

— О, не за что, — мы проходим за ним в просторную столовую, — надеюсь, Вам понравится. Это любимая кондитерская моей семьи, — повторяю для него, ответно улыбнувшись.

— Тогда прошу обедать, раз с десертом мы определились, — он приглашающим жестом указывает на густо заставленный яствами стол. Макар заметно недоволен, но видя, что я подхожу к столу следует за мной.

Ужин проходит странно. Почему? Да потому что дружеской атмосферой я пытаюсь разрядить наэлектризованное пространство, которое создают вокруг меня эти двое. Отец и сын. Считающие, наверное, себя абсолютно разными, но на самом деле настолько похожие. Не только внешне. Очень упрямые, закипающие со щелчком пальцев и, пылающие огнем, едва потеряв выдержку, не сумев совладать с эмоциями.

А теперь представьте, что их интересы прямо противоположны. И то, что устраивает одного, другого — нет. А ураганный Ветровский характер, как мы уже знаем, доставшийся моему Макару по наследству от отца, никуда не девается. Представили?

Ага. Вот и мне все это так себе нравится.

— Оставлю вас, — произношу извиняющимся тоном, но очень рада на минутку сбежать.

И ничего такого вроде бы не происходит, Макар поддерживает меня, Вадим Павлович неудобных вопросов не задает, только вот то, что я имею в виду сложно описать, однако есть почувствовать — перепутать нельзя ни с чем. Это витает в воздухе, вокруг нас, давит на плечи и заполняет комнату гнетущим ощущением. И мне необходимо вдохнуть кислорода, пока я не задохнулась.

Мда… И как искать туалет в этом торговом центре? Возвращаться не собираюсь точно и решаю идти наобум.

Повернув налево, резко торможу и застываю опешив. На меня с огромного портрета смотрит женщина. Я зразу понимаю, кто она, мне не нужно гадать. Глаза Макара пронзают меня даже с рисунка. Его мама была очень красивой женщиной. С озорными, доставшемуся ее сыну глазами и величественной осанкой. Взгляд ли это художника или она действительно отличалась этим достоверно узнать, к сожалению, не окажется возможным, но то, что ее портрет занимает столько места не оставляет простора для фантазии — отец Макара очень ее любил.

Я смотрю на портрет внимательным взглядом долго. Разглядываю черты, желая запечатлеть их в сознании, потому что это лицо матери моего любимого мужчины. Того, кого всем сердцем люблю. Чувствую глубокую благодарность и признательность к женщине, давшую жизнь Макару Ветрову. И сейчас, глядя в выразительные, пусть и нарисованные глаза, мне кажется, что я становлюсь к нему ближе. Прикасаюсь к особенному, хоть и не он сам показал мне её.

— Моя Мария, — голос заставляет вздрогнуть исключительно от неожиданности.

Вадим Павлович подходит ближе. Его взгляд, глядя на рисунок смягчается, в глазах замирают морщинки. Он до сих пор любит её. Это видно. Не нужно быть великим психологом, чтобы видеть, как меняется его взгляд, когда внимание Ветрова-старшего захватывает портрет. Нежность, которая, казалось, ему не присуща. Невозможно спутать, потому что именно так смотрит на меня Макар.

Спустя столько лет…

— Она очень красива, — говорю тише обычного.

— Все Ветровы однолюбы. — Я отрываю взгляд от портрета и смотрю на мужчину. Его слова — констатация факта, — заставляет задуматься, — Мой сын влюблен в тебя со студенческой скамьи. Я ведь прав? Ты и есть та самая загадочная девушка, о которой никому никогда нельзя было спрашивать?

Он обезоруживает меня, и я теряюсь. Не знаю, что ответить, но, кажется, мой ответ ему не требуется. Ветров-старший просто завороженно глядит на картину своей умершей от рака жены и прерывать его не имею права.

Тихо, чтобы не потревожить чужой момент отступаю и возвращаюсь в столовую. Макар сидит, откинувшись на спинку стула. Ноги вытянуты вперед, голова немного запрокинута назад, глаза закрыты. Опускаюсь рядышком и он, сохраняя позу, кладет руку на мое плечо.

— Устал?

— Это место будто силы из меня высасывает, — признается. Голос низкий, хриплый. Ветров будто переплыл океан и сейчас отдыхает. Но только вот океан переплыть невозможно, и он свой собственный, душевный, переплыть не может.

— Твой отец приятный человек, — делюсь впечатлением, на что Макар открывает глаза и хмурит брови.

— Тебе показалось, — бросает коротко и садится ровнее. Теперь его локти лежат на столе, а переплетенные ноги покоятся за ножками обеденного кресла.

— Почему ты с ним так строг? — теперь в нашей паре хмурить брови приходится мне.

— Потому что…

— Потому что я это заслужил, Арина, — Вадим Павлович снова заставляет меня вздрогнуть. Второй раз к ряду и третий раз к ряду — врасплох. Пройдя ближе, занимает свое место и отпивает воду из стакана, смочив горло, — я не был идеальным отцом и у моего сына есть причины злиться, — он выдерживает паузу, чтобы секунду спустя добавить, — Но только так ли ты злишься на меня, сынок? Или эта злость направлена на тебя самого? — добавляет, уперев пытливый взгляд в Макара. Без прикрас.

Глава 36

— Ты пределал этот дом! — не выдерживает Ветров — младший, — дом, в котором жила она. В котором мы были счастливы. — Голос низкий до неузнаваемости. В нем — отголоски старой, запекшейся боли. Ненависти. — Отгрохал эту пустую коробку, чтобы утереть нос партнерам! Из-за своей фантазии! Ты убил все, что связывало меня с ней! — он ударяет кулаком по столу, опрокидывая бокал и никто из нас не решается поднять разбитое о соседнюю тарелку стекло.

Разве имеет значение порядок на столе, если внутри раздрай? В них обоих.

— Да потому что я сходил с ума! — взрывается следом Ветров — старший, — Ты был слишком мал, чтобы помнить, а я не приходил домой, чтобы не пугать тебя своим видом! Своим поведением! Я был похож на сосуд накачанный кровью, сидел на антидепрессантах, новомодных пилюлях, как будто это могло что-то исправить, — в болезненной усмешке кривятся губы, а потом отец смотрит на сына без прикрас. Открыто и уверенно. — Если бы ты не держал меня на этом свете, я пошёл бы за моей Марией.

И в этом тихом голосе столько крика… Того, что Макар, окутанный своей собственной болью не способен услышать.

— Не одному тебе было тяжело! — парирует мой мужчина, — Я был ребенком, потерял мать. Я вообще не понимал, что происходит, а ты приставлял ко мне гувернанток, чужих женщин, которым было на меня плевать! Я даже не понимал, почему мама не идет ко мне! — он так и не сел обратно.

Грубо отодвинув кресло, отходит к окну и утыкается взглядом куда-то далеко. Кулаки в карманах сжаты, ярость искажает его лицо, тревожа воспоминаниями. А я не могу пошевелиться. Знаю, что должна уйти, но не думаю, что Макар оценит этот жест. Уверена, что ему нужно мое присутствие, так же, как этот разговор не предназначен для моих ушей.

Слишком личный, слишком болезненный…

— Я был хреновым отцом. — Не своим голосом сознается Вадим Павлович. Говорит эту фразу, как данность — краски уверенности стерты и он будто постарел на много-много лет, — но это не значит, что я не люблю тебя. Просто я так и не смог справиться с Машиной смертью…

Эти слова становятся теми самыми переломными для меня. Слова ли или та невыносимая тоска, столько лет окутывающая сердце стального на вид мужчины? Он переживает это вновь и вновь, так и не найдя в себе силы оправиться от утраты. И этот портрет… Огромный, во всю стену… Почему-то я уверена, что он с ним говорит. С ней говорит.

Слезы, которые я старалась сдерживать до, теперь удержать не смогла. Я наскоро смахиваю неуместную сырость с левой щеки, стараясь не привлекать к себе внимание. Сейчас я хотела бы испариться.