Рори Пауэр – В горящем золотом саду (страница 6)
– За Ницосом, – ответила Реа. Было невыносимо сидеть в комнате и ждать, пока отец их позовет. Она знала, ее будут терзать мысли о всех ошибках, допущенных с осенним супругом, о том, что следовало поступить иначе, дабы избежать оплошностей.
Реа вышла в коридор и вернулась к лестнице. На чердак можно было попасть только через дверь на самом верху колокольни. Правда, колокол там уже не висел. Раньше в него полагалось звонить в беспокойные времена, но Васа приказал его убрать после того, как занял пост стратагиози, и назвал свое решение символическим: ведь в Тизакосе теперь не будет никаких раздоров.
Пожалуй, с его стороны это было немного глупо.
Реа приподняла юбки до колен и кинулась вверх по ступенькам башни. А на пустой колокольне задержалась, чтобы полюбоваться чудесным видом: морем, горами и далекими деревнями, фермами и лесом. Обычно она не чувствовала глубокой, всеобъемлющей любви к стране и народу, о которой вещал Васа, когда читал дочери нотации о жертвенности и патриотизме. Наверное, такие разговоры расхолаживали ее, охлаждая сердце. Однако здесь, на ледяном ветру, в ней загоралось пламя любви.
Реа смотрела на землю, пропитанную кровью – той, что пролила она сама, и ее собственной, – и чувствовала, как оттаивает душа.
Вход на чердак располагался чуть левее: через низкую арку и два лестничных пролета.
Наконец Реа поднялась на самую вершину дома, выше даже обсерватории Лексоса. Она постучала в стену, преодолев последние ступеньки. Двери в мастерскую не было, только проем, но все прекрасно понимали, как опасно нагрянуть к Ницосу внезапно – никогда не знаешь, над чем он работает.
–
Здесь всегда было ярко как летом. Свет буквально пропитывал воздух, отражаясь от зеркального потолка. Реа пригнулась ровно в тот момент, когда над головой пронесся заводной жук, летевший по заданной траектории, и обошла цветущую механическую розу, чтобы поздороваться с братом.
Круглое румяное лицо Ницоса было измазано в машинном масле, и он, конечно, даже не подумал снять кожаный фартук. Очки с увеличительным стеклом лежали на верстаке, и Реа заметила, что на носу Ницоса отпечатался красный след.
– Ты вернулась, – сказал брат.
Реа провела рукой по краю стола, Ницос поморщился, когда пальцы сестры задели неоконченный механизм.
Реа улыбнулась.
– Точно.
– И нарядилась к ужину.
– Ты верно подметил. Сразу видно цепкий глаз ученого!
– Действительно, – сухо проронил Ницос и потянулся развязать фартук.
Реа ожидала, что он достанет откуда-нибудь жакет или хотя бы вытрет ладони о чистый платок, но брат молча сложил фартук, обогнул стол и направился к лестнице прямо в заляпанной маслом рабочей одежде.
– Ты так и пойдешь?
Он замер и взглянул на свое отражение на потолке.
– Как – так?
– Ты весь чумазый, – вздохнула Реа. – Иди сюда.
Ницос нахмурился, однако позволил сестре встряхнуть платок (к сожалению, довольно грязный), плюнуть на ткань и стереть с лица черные полосы.
– Ты будто намеренно хочешь разъярить Васу, – проворчала Реа. – Знаешь ведь, что он предпочитает опрятный внешний вид.
Она яростно потерла въевшееся пятно, и Ницос съежился от неприятного ощущения.
– Может, на тебя и Лексоса он и обращает внимание, но меня не заметит.
– Видишь, ты уже испытываешь его терпение, – заключила Реа, протирая пояс брюк Ницоса. – Давай хоть бы отчасти приведем тебя в порядок.
Не успела она закончить, как из кухни раздался звонок к ужину. Трапеза в столовой начнется с минуты на минуту, сейчас не стоит задерживаться. И все же Реа не спешила, разглядывая творения, над которыми работал брат. Звери, птицы и растения, созданные в мастерской, олицетворяли каждый конкретный вид, а любые изменения в механизме сразу же отражались на живых существах, обитавших на континенте.
По сути, это было схоже с дарами остальных детей Аргиросов, но все получили их еще в юности, а Ницосу, к его крайнему неудовольствию, пришлось ждать даже дольше, чем Хризанти. А уж после того, как Васа счел юношу готовым принять на себя ответственность, он позволил сыну поддерживать естественный порядок вещей без изменений, а не создавать нечто новое. Разумеется, Ницос все равно мог мастерить каких угодно существ, но только в пределах Стратафомы и с учетом поставленных отцом ограничений.
Творения Ницоса не имели никакого влияния на мир за стенами родного дома, в отличие от тех, что создали дети предыдущих стратагиози. Никто не мог сказать, в чем состоит ценность такой работы, но было ясно одно: Васа хотел отстранить сына от управления страной.
Реа не понимала, что вызывало у отца столь сильную неприязнь. Возможно, Ницос слишком походил на покойную мать, несмотря на русые волосы. Или Васа считал его юным, по меркам стратагиози? Впрочем, к Хризанти это не относилось.
Так или иначе, Ницос поймал брошенную кость с удивительным энтузиазмом, который втайне тревожил Рею. Он исследовал и создавал, вникая в глубинную суть вещей, – вероятно, поэтому ей становилось не по себе? Ведь она, со своим даром, старалась думать о чем-то подобном как можно меньше.
Братья и сестра работали с материалами: шестеренками, красками, тканями. Реа – единственная – сталкивалась с бьющимся сердцем реального мира. Время шло как всегда, за него отвечал иной стратагиози, а Реа не ведала, кто он или же из какой страны, – но времена года сменяли друг друга лишь благодаря ей. Сезон начинался с выбора спутника – перспектива уже маячила на горизонте – и заканчивался с его смертью.
Пожалуй, «смерть» – чересчур размытое понятие, но было бы неприятно размышлять о таких подробностях прямо перед ужином.
Они с Ницосом встретили Хризанти и Лексоса по пути в столовую. Реа ощутила мягкое тепло в груди, глядя на родных. Правда, младший брат выглядел так, словно мечтал сбежать отсюда поскорее, а Хризанти до сих пор стремилась узнать побольше подробностей о последнем супруге сестры.
Реа обменялась с Лексосом усталой улыбкой и повела всех в столовую через двойные двери.
Столовая находилась в дальнем крыле, из ее многочисленных окон открывался вид на море. На зиму слуги закрывали их ставнями с красочными узорами, но сейчас было еще не очень холодно, и в помещение струился солоноватый воздух. В камине мерно потрескивал огонь, а посреди зала располагался длинный каменный стол, столь грубо вытесанный, что его поверхность с трудом можно было назвать ровной.
Васа еще не прибыл, и Реа вздохнула с облегчением. Они заняли свои места – Лексос и Реа с одной стороны стола, Ницос и Хризанти – с другой. Отец всегда сидел во главе, а сиденье напротив предназначалось для покойной супруги.
Несмотря на то, что жена Васы умерла за месяц до переезда семьи в Стратафому, прислуга все еще приносила сюда салфетки и столовые приборы в память о ней.
– Наконец-то! – прогремел Васа. Двойные двери распахнулись, и он вплыл в зал в сопровождении двух суетливых слуг с кувшинами вина и бокалами на подносе. – Мои дети!
Васа переоделся, сменив пальто, в котором Реа видела его на кухне, на плащ до пола с узором из красно-черных полос. На пальцах блестели кольца, пахло от отца непривычно – кожей и дорожной пылью вместо янтаря и пряностей.
На минуту он застыл у своего места и медленно обвел взглядом отпрысков, а затем жестом приказал всем садиться. Реа осторожно опустилась на стул и натянуто улыбнулась слуге, который подошел наполнить ее бокал.
– Итак, – пророкотал Васа, отпив вина и промокнув уголки рта рукавом. – Кто заговорит первым?
Хризанти собралась было ответить, конечно, она всегда проявляла доброту, но сразу поджала губы. Похоже, Лексос пихнул сестру коленом под столом.
Все знали, кого отец хочет выслушать сначала. Реа расправила плечи и кашлянула.
– Вот о чем я подумала, Васа, – проронила она дрожащим голосом и залилась краской. – Мне надо извиниться.
Васа подался вперед и положил ногу на ногу.
– За что же?
– Я подвела тебя в Патрассе, – ответила Реа. Она чувствовала на себе взгляд Лексоса, но не сомневалась, что поступает правильно. Иначе ей не заслужить прощения отца. – Ты возложил на мои плечи огромную ответственность, оказал величайшее доверие. В следующий раз я постараюсь его оправдать.
Васа внимательно смотрел на дочь непроницаемыми темными глазами. Постепенно на его лице расплылась улыбка, и морщины взбугрились на коже, как борозды на вспаханной летом земле. Он неожиданно хлопнул в ладоши, спугнув Ницоса, который с чем-то возился, спрятав руки под стол.
– Девочка моя, – сказал Васа и поманил ее пальцем.
Реа мигом поднялась, едва не споткнувшись о юбки, и шагнула к отцу. Он встал, потрепал ее за щеки и поцеловал в лоб.
– Ты не обязана извиняться. Мое сердце и мое доверие – всегда твои.
– Спасибо, Васа, – пролепетала Реа. Колени подкосились от мощной волны облегчения.
– И ты примешь мудрое решение на церемонии через две недели.
Несомненно. Васа поможет ей с выбором, а она исполнит свой долг, принесет пользу отцу и стране, сохранит целостность Тизакоса в бурные времена.
– Обещаю, – искренне поклялась Реа.
– Видите, как ребенок должен вести себя с родителем? – спросил Васа и ласково похлопал дочь по локтю, прежде чем она вновь заняла свое место. – Лишь так можно познать глубину отцовской любви.