Рори Пауэр – Сожгите наши тела (страница 26)

– Да.

Он тянет дверцу на себя. Из ящика со скрежетом выезжает тележка.

Первую секунду я вижу только белизну. Ее накрыли простыней. Уже хорошо. Но на простыне расползаются пятна – черные, как на столе. Внутри у меня все переворачивается. Пятна проступают в том месте, где у нее должны быть глаза.

– Что… – начинаю я. Это все, что мне удается выдавить, но Коннорс понимает, что я хотела спросить.

– Ее глаза? Без понятия, – говорит он. – И коронер тоже.

Он тянется к краю простыни, но я успеваю первая. Это то немногое, что я могу для нее сделать. Когда я стягиваю простыню с ее головы, моя рука дрожит, но Коннорс тактично помалкивает.

В нос ударяет запах дыма. Перед глазами снова встает огонь, и я часто моргаю, чтобы прогнать морок и сфокусироваться на том, что вижу. Гладкие темные волосы с проседью. Совсем как у меня. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не накрутить на палец прядь, как иногда делает мама с моими волосами. Я делаю глубокий вдох. Сглатываю холод. Я здесь. Нас здесь двое. И я жива.

Я тяну простыню дальше, открывая лицо. Роняю ткань и отшатываюсь. Во рту становится сухо и горько, к горлу подступает желчь.

Ее глаза широко открыты. Но с ними что-то не так. Белки почернели, створожились, и на ресницах подсыхает корочкой темная липкая жидкость. Пятна на простыне. Подтеки на столе. От этого.

– Что с ней? – хрипло выдавливаю я. Тела разлагаются не так, а даже если и так, с тех пор как мы ее нашли, прошло немногим больше суток. Ее глаза вытекают из глазниц, как густые черные слезы. Как такое возможно? От огня такого не бывает. – На шоссе она выглядела нормально.

– Да, – соглашается Коннорс. Он подбирает простыню и накрывает лицо девушки. Как будто так я смогу выбросить из головы увиденное. Я хрипло дышу. Предметы на краю поля зрения расплываются. Но я не могу отвернуться. Не могу, и все. Даже если я отвернусь, она никуда не денется. Она останется здесь навсегда, и что-то внутри нее будет гнить.

– Коронер тоже не смогла объяснить, – говорит Коннорс. – И это не единственная странность.

Он выкатывает тележку еще дальше. Теперь между нами распростерто все ее тело, и он нетвердой рукой откидывает простыню с ног. Бледные ступни, выступающие тонкие вены. А выше, на левой голени, – целая сетка белых линий, напоминающих шрамы. Они сплетаются в причудливый узор и закручиваются в спирали, а те образуют новые, перевитые между собой спирали, которые отчетливо выделяются на блестящей обожженной коже.

В этом месте ее коснулся огонь. Когда ее вытащили с поля, и на ее платье, на ее кожу попала искра.

Ее глаза, эти отметины – человеческое тело устроено не так. Не только мое. Любое тело. Но я не знаю, как это объяснить, и не знаю, что с этим делать.

– Видела когда-нибудь что-то подобное? – спрашивает Коннорс. Так, словно я должна ответить «да», словно у меня может быть объяснение. Словно мне уже приходилось стоять над трупом и сравнивать его с собой.

– Нет, конечно. А вы? – спрашиваю я. Он мотает головой, но не двигается с места, а я больше не могу это вынести. – Можете… можно ее убрать, пожалуйста?

Несколько невыносимо долгих и мучительных секунд он медлит, но затем задвигает металлическую тележку в ячейку и закрывает дверцу. Замок щелкает. Я тихонько выдыхаю.

– Ты, может, и не видела, – говорит он, – но вот твоя бабушка может что-то об этом знать.

Это становится последней каплей. Я зажмуриваюсь.

– Я не понимаю, чего вы от меня хотите, – говорю я ему. А потом, поскольку я не знаю, как еще попросить его снять с меня эту ношу, добавляю: – Я не понимаю, чего вы ждете.

– Ты ведь читала отчет, – говорит он. – Твоя бабушка сказала, что Кэтрин сбежала, но даже не пыталась ее искать. Почему? Что такого ей известно, чего не знаем мы? – Он прислоняется к стене, сунув руки в карманы; ручка дверцы упирается ему в руку, и планшет, прокрутившись на месте, поворачивается ко мне. – Сдается мне, Вера знает больше, чем говорит. Мне она ничего не скажет, а вот тебе – может.

Я смотрю мимо него на планшет и стараюсь не думать о том, как он продолжает стоять на месте и не отпускает меня, не дает покинуть эту комнату и вернуться в невыносимый зной. Вместо этого я пытаюсь сосредоточиться на словах, которые могу разглядеть. Характерные патологии: декстрокардия (несущественно). Стимуляторы: не обнаружено. Седативные препараты: не обнаружено. Химические соединения: обнаружено, требуется дополнительный анализ.

– Марго?

Я делаю глубокий вдох, заставляю себя перевести взгляд на Коннорса. Да, с бабушкой что-то неладно. Что-то неладно со всей моей семьей. Но что бы они ни скрывали, это моя тайна.

– Спросите ее сами, – говорю я. – Если считаете, что она как-то с этим связана, то…

– Мы уже спрашивали, – перебивает Коннорс. Он теряет терпение и не скрывает этого. – Пытались сегодня утром. Пытались все эти годы, с тех пор как пропала Кэтрин. Тогда у нас даже ордер был. Мы весь дом перевернули вверх дном – потому я и знаю, что ни один ордер не покажет мне того, чего не хочет показывать Вера. Мне нужна ты. Только с твоей помощью у меня есть шанс что-то выяснить. И я тоже тебе нужен, – добавляет он, когда понимает, что я не отвечу. – Незаконное проникновение в полицейский участок? За такие вещи можно загреметь в колонию для несовершеннолетних. Но мы можем закрыть на это глаза. Я же говорю, я все понимаю: ты хотела узнать правду. Я тоже хочу.

Секунду мы просто смотрим друг на друга. Я знаю, что он прав. Но я не стану ему помогать. «Мы с тобой одни на всем свете», – всегда говорила мама. Ее здесь нет, но есть бабушка. И тайны, которые она хранит, предназначены не для него, а для меня.

– Не могу, – говорю я. – Хотела бы, меня ведь интересует то же, что и вас. Но не могу.

– Видимо, недостаточно сильно интересует.

Я заливаюсь краской от жгучего стыда, в животе начинает ворочаться чувство вины. Но это не заставит меня передумать.

Мы выходим. Коннорс идет впереди меня, дверь придерживает с мрачным, разочарованным лицом. Ничего. Главное, что все закончилось. Мне больше не нужно на нее смотреть. Осталось только воспоминание о ее вытекших глазах. О металлическом блеске ящика, в котором она лежит. «Матери и дочери», – шепчет в ушах ее голос. Матери, дочери и я.

Шестнадцать

Коннорс больше не пытается задавать вопросы. Он предлагает остаться в участке и подождать, пока он позвонит моей матери. Но я отказываюсь. Я прошу отвезти меня в Фэрхейвен.

Он ведет меня к патрульной машине, с явной неохотой сажает на переднее сиденье. Я чувствую себя странно, как будто плавлюсь. Когда мы проезжаем опаленную землю – свидетельство вчерашнего пожара, – мне хочется отвернуться, но я не могу даже моргнуть. Чем ближе мы подъезжаем к Фэрхейвену, тем ближе Кэтрин подбирается к поверхности. Тем настойчивее дергает засов на двери, за которой я ее заперла. Когда мы сворачиваем к дому, я едва сдерживаю рвоту.

– Спроси ее, – говорит Коннорс, когда машина останавливается перед домом. – Ты единственная, кому она согласится рассказать.

– Угу, – бросаю я, уже выбираясь из машины, и мы оба понимаем, что ему ничего не светит. У меня полно вопросов к бабушке, но ответами я делиться не собираюсь.

Я дожидаюсь, когда машина скроется из виду, чтобы убедиться, что Коннорс правда уехал, и только потом захожу в дом. Дверь не заперта, в холле темно и прохладно. Здесь сохранять спокойствие сложнее. Здесь выросли моя мама и ее сестра. Каждая комната, каждый вдох когда-то принадлежали им. Близняшкам.

У бабушки должна быть причина скрывать от меня правду. Пожалуйста, пусть у нее будет причина.

– Бабушка? – зову я. Голос сиплый, низкий. Как будто отяжелел от боли, хотя я изо всех сил стараюсь не подавать виду, что что-то не так. – Ты дома?

– Наверху, – доносится со второго этажа.

Я иду на голос. Шаг, еще шаг, рука скользит по перилам. Это происходит наяву, я точно знаю, что не сплю, но меня не оставляет ощущение нереальности. Может быть, я все еще в морге и передо мной лежит девушка с черными вытекшими глазами?

На лестничной площадке никого нет.

– Я иду искать! – кричу я и слышу, как бабушка смеется.

– Я здесь.

Она в одной из комнат в правом крыле, в противоположном от моей комнаты конце коридора. Я подхожу к открытой двери. Сердце рвется из груди, дыхание сбивается. На пороге я медлю. Нужно успокоиться. Если держаться слишком напористо, от нее ничего не добьешься.

С порога видно только угол бабушкиной комнаты, но примерно так я ее и представляла. Кровать с высоким матрасом, аккуратно застеленная покрывалом в цветочек, комод у стены.

– Я войду? – спрашиваю я и тихонько стучу о дверной косяк. Думаю, она это оценит.

– Конечно.

Бабушка сидит у туалетного столика у дальней стены и аккуратно заклеивает пластырем мозоль на ладони. Секунду я молчу. Просто смотрю на нее, на ее невозмутимое лицо в зеркале. Она знает про близняшек. Про девушку. Прямо сейчас она прекрасно осознает, что утаивает от меня эти вещи, и ее это не тревожит. Ни вины, ни- чего.

– Хорошо погуляли с Терезой? – спрашивает она, не отрываясь от своего занятия. Она прекрасно умеет притворяться, но она недовольна тем, что я уехала от Миллеров без нее. – Ты быстро вернулась.

Я прохожу в комнату. Половицы скрипят под ногами.

– Я кое-что узнала.