Рональд Малфи – Пойдем со мной (страница 12)

Пистолет.

Мои знания об оружии ограничивались тем, что я читал в книгах или видел по телевизору. Это был револьвер в черном корпусе с рукояткой из орехового дерева. Стальной ствол поблескивал в свете лампы. Я присел на корточки, рассматривая эту штуку, и по моему затылку поползли мурашки. Меня бы меньше удивило, если бы, открыв крышку, я обнаружил внутри гремучую змею. То, что эта штука находилась в нашем доме, – то, что она лежала здесь, а я не знал об этом, – было настолько невероятно, что я засомневался, не сплю ли я наяву. Ты всегда была против огнестрельного оружия в доме. Даже после серии ограблений в Харбор-Виллидж в прошлом году ты отказалась от мысли приобрести пистолет для самообороны.

Я взял револьвер, повертел в руках. Даже просто держать его было опасно, как ядовитую змею. Я открыл барабан. В нем не оказалось патронов, но это не избавило меня от беспокойства. Я стоял на коленях, держа эту штуку в руках, и гадал, почему она здесь и почему ты мне о ней не рассказала. Интересно, могло ли все сложиться по-другому, если бы пистолет был у тебя с собой в тот день в торговом центре…

Я положил пистолет поверх груды свитеров, снова полез в сундук и достал прямоугольную картонную коробку с патронами 38-го калибра, которую ты спрятала между двумя сложенными афганскими одеялами. По всему моему телу пробежала волна неприятного жара. Я поставил коробку с патронами на пол, затем вытер вспотевшие ладони о бедра.

Лампочка над моей головой несколько раз мигнула. Азбука Морзе, которую я не мог расшифровать. Аромат твоих духов Tommy Girl заставил меня обернуться и окинуть взглядом нашу спальню, словно в ожидании твоего невозможного возвращения. Я ждал. Я умолял тебя об этом. Стоя на коленях на полу гардеробной, я молился. Как только мышцы на моих бедрах начали болеть, я отвернулся. Лицо стало горячим, руки дрожали, словно ледяное копье пробрало меня до мозга костей.

Я вынул одно из покрывал и обнаружил под ним прозрачный пластиковый пакет, в какие упаковывают простыни и одеяла. Но в этом пакете не было ни простыней, ни одеял. Из пакета на меня смотрело перепачканное личико куклы.

Я расстегнул молнию на пакете и вытащил куклу. У нее было тканевое туловище, а голова и конечности резиновые. Только у этой куклы не хватало рук, как будто они были оторваны от туловища. Кукла была старой, пахла смертью, а обтянутое тканью тело приобрело серовато-зеленовато-коричневый оттенок застарелого синяка. У куклы не было одного глаза; когда я перевернул ее, оставшийся глаз закрылся. Я положил куклу обратно в пакет, но ее запах все еще ощущался на моих руках.

Еще кое-что было спрятано на дне твоего сундука, Эллисон, под старой простыней. Я вынул из сундука оставшееся содержимое, взмахом фокусника сдернул простыню и увидел толстую папку-гармошку, перетянутую несколькими резинками. Пистолет шокировал меня, но что-то в этой толстой папке выбило меня из колеи на более глубоком уровне, заставив насторожиться ту область мозга, которая роднит нас с рептилиями. Область, которая умеет распознавать опасность.

Я достал папку из сундука, поражаясь ее толщине и весу, и положил себе на колени. Мне пришло в голову, что там может быть все что угодно: рабочие документы, налоговые отчеты, любовные письма от бывших, аттестат, оригиналы твоих статей в газетах, для которых ты писала внештатно, или доказательства моих глупых подозрений в твоей неверности. Практически все что угодно.

Но на самом деле в этой папке, конечно же, лежали истории мертвых.

2

Внутри папки-гармошки лежали шесть отдельных файлов, скрепленных большим зажимом. У каждого файла была титульная страница – один белый лист офисной бумаги, на котором были напечатаны имя, дата и место:

МАРГО ИДЕЛЬСОН (2006) – Норфолк, Виргиния

ШЕЛБИ ДЭВЕНПОРТ (2008) – Бишоп, Северная Каролина

ЛОРЕН ЧЕСТЕЙН (2011) – Вайнленд, Нью-Джерси

МЕГАН ПОЛЛОК (2013) – Уайтхолл, Делавэр

ГАБРИЭЛЬ КОЛСОН-ХОУ (2016) – Порт-Тобакко, Мэриленд

ХОЛЛИ РЕНФРОУ (2018) – Фернис, Западная Виргиния

От одного вида этих имен змея страха свернулась клубком в центре моего тела. Эти имена ничего для меня не значили, и я не понимал контекста… но какая-то внутренняя часть меня тревожно зашевелилась, как только я их прочитал.

К каждому файлу были подшиты газетные статьи и истории, распечатанные из интернета, об убийствах обладательниц этих имен, которые оказались девочками-подростками. На некоторых страницах были черно-белые фотографии жертв: улыбающиеся школьницы с завитками светлых волос и тонкими ожерельями на ключицах, у нескольких на зубах были брекеты. На распечатках карты ты написала красным маркером расстояние до различных маленьких городков на восточном побережье, городков, названия которых были мне незнакомы и которые казались такими же далекими, как самые отдаленные спутники. Сильнее всего меня взволновали многочисленные заметки, сделанные твоим почерком, которые соответствовали каждому конкретному убийству, – страницы, вырванные из блокнотов на спирали, с бахромой на полях на месте отрыва, или длинные листы желтой писчей бумаги. В твоих заметках были имена и номера телефонов людей – сотрудников правоохранительных органов, родственников жертв и многих других. Некоторые из этих заметок были взяты из интервью, которые ты брала у этих людей. На большинстве страниц в правом верхнем углу были написаны даты. К своему ужасу, я осознал, что ты занималась этим, когда мы были уже женаты, а я ни о чем не подозревал. Но еще больше меня шокировали заметки, сделанные до нашего брака. Что все это значило и как долго ты собирала эту информацию? То, сколько времени ты провела в этом темном мире, поразило меня, Эллисон. И все это происходило не только в твоей голове, но и в реальности. Ты ездила в эти места, общались с этими людьми лично. И делала это в течение многих лет. Все эти открытия подвели меня к сути вопроса: чем именно ты занималась?

И в дополнение ко всему этому в глубине души меня терзало чувство вины. Когда я наткнулся на ту квитанцию из мотеля, мои мысли сразу же обратились к супружеской неверности, но Джули Самтер оказалась права – существовали и другие объяс-нения. Я чувствовал себя виноватым, потому что ты все это время была мне верна, но мой шок из-за нового открытия быстро затмил чувство вины. Потому что ты действительно что-то от меня скрывала.

Я потратил немало времени на изучение этих файлов, внимательно прочитал распечатки и все твои рукописные заметки. Мне пришло в голову, что эти материалы могли быть причиной того, что ты стерла данные с жесткого диска своего ноутбука, хотя я и не мог понять почему. Что бы это ни было, ты становилась все более одержимой, на заметках в недавних файлах твой почерк стал еще неразборчивей и беспорядочней, чем обычно. В частности, я нашел лист желтой писчей бумаги, засунутый между двумя файлами с последней датой. Я уставился на него, не в силах понять, что именно я вижу и как это соотносится с другой информацией, которую ты собрала в этих файлах. Как будто кто-то писал в состоянии фуги или будучи одержимым духом, одна и та же фраза была яростно нацарапана снова и снова, словно кричала со страницы:

Газ-голова – смерть твоя

Меня поразила не только загадочная природа фразы или ярость, с которой она была написана, но и уверенность в том, что я где-то слышал ее раньше. Тем не менее для меня она было бессмысленной, словно строка из незнакомого стихотворения.

Я перевернул страницу и увидел, что фраза повторяется на другой стороне, а рядом рисунок, который лучше всего можно описать как гистограмму без каких-либо делений: шесть прямоугольных столбцов разного размера, расположенных в ряд, как будто кто-то переставил клавиши ксилофона.

Лампочка над моей головой снова зашипела и погасла. Я уставился на нее, затем отвел взгляд; остаточное изображение лампочки, словно рана, расплывалось в центре моего зрения.

3

– Я не понимаю, какого черта она делала, – сказал я Биллу Дювани однажды днем, когда мы сидели за ланчем в ресторане в центре Аннаполиса. Он уже почти две недели упорно приглашал меня куда-нибудь пообедать, что было проявлением вежливости и, полагаю, желанием убедиться, что я справлюсь без тебя. Это было любезно с его стороны, и я не мог разглядеть у него никаких скрытых мотивов, но избегал встречи, потому что сомневался, что у меня хватит сил надеть маску и с кем-то общаться. Особенно с человеком, с которым меня связывала только ты, Эллисон. Но в конце концов я все-таки уступил. И, как оказалось, именно у меня был скрытый мотив. Если и был на свете человек, который мог бы пролить свет на твою одержимость, то это твой начальник, журналист, для которого что-то подобное, каким бы мрачным оно мне ни казалось, могло иметь хоть какой-то смысл.

– Конечно, неожиданно то, что она вела это расследование, но ничего необычного в этом нет, – сказал Билл. Перед ним на столе лежала папка-гармошка со всеми собранными тобой материалами. Он изучил газетные вырезки и рукописные заметки с хладнокровием кардиохирурга, но теперь выражение его лица смягчилось.

– Да ладно тебе, Билл. Ты серьезно считаешь, что не было ничего необычного в том, что моя жена ездила во все эти места, говорила со всеми этими людьми, копами и остальными? Задавала вопросы о нераскрытых убийствах? И за все это время ничего мне не рассказала. Она делала это за моей спиной и скрывала все от меня как какой-то… Даже не знаю…