Роман Злотников – В кольце врагов (страница 15)
Турмарх успел развернуть задние шеренги скутатов, а меньшую часть лучников спрятал в глубину фаланги. Большая же часть, увы, вынужденно приняла рукопашный бой на флангах и вскоре была истреблена. Оставалась надежда на то, что атака второго отряда касогов будет также погашена на щитах и копьях стратиотов. Вот только сзади Александр поставил наименее подготовленных и защищенных бойцов… И первый же залп горских лучников вкупе с ливнем дротиков, метаемых практически в упор, расстроил построение ромеев. А десяток секунд спустя в еще незакрытые бреши ворвались касоги — к слову, лучше подготовленные и закованные в кольчуги. Они быстро смешали ряды более или менее обученных драться строем ополченцев, однако мало на что способных в индивидуальной схватке.
И вскоре началась резня.
Вожак касогов переломил ход боя за считаные минуты. Вот ощетинившаяся копьями фаланга неотвратимо истребляла прижатых к воде горцев, а вот уже зажатая с двух сторон хилиархия сломала строй, разорванный клиньями врубившихся в нее врагов, закованных в кольчуги. Совсем недавно горевшие праведной местью ополченцы потеряли всякое мужество, оказавшись в западне и лишившись преимущества длинного копья. Лишь бойцы первых рядов, отбросив бесполезные теперь контарионы, обнажили мечи и сбились в круг, сомкнув щиты. К одной из таких «черепах» пробился и турмарх с десятком ветеранов.
Они сражались дольше всех… Особенно же яростно бился сам Александр, когда-то шедший впереди своего отделения и первым принимавший на себя ярость вражеской атаки. Однажды, будучи еще лохагом, в бою с арабами он сумел остановить бегство остатков своей хилиархии, рассеянной стрелами врага. Сплотив вокруг себя скутатов, будущий таксиарх сумел остановить удар восточной конницы, построенной клином, заслужив свое звание. Теперь история повторялась, вот только шанса на счастливый исход уже не осталось…
Турмарх бился тяжелым мечом-спатионом, надежно прикрытый соратниками с тыла и флангов, и каждый его точный укол или удар находили цель. Много раз на его прочный, каплевидный скутон обрушивалась сталь касожских мечей и топоров, но верный щит держал их напор, как и ламелляр брони-кливания. Но один за другим пали соратники-ветераны и стратиоты-ополченцы. Треснул щит — и, отбросив его в сторону, Александр с ревом бросился в гущу врага, навстречу их клинкам, навстречу собственной смерти. Смерти, избавившей честного человека и воина от мучительных угрызений совести. Ведь он привел на гибель сотни доверившегося ему людей и обрек гораздо большее их число на рабство и страдания…
Долго стоял касожский вождь Ахсар над изрубленным телом турмарха, даже после смерти не расцепившего пальцев на рукояти сломанного клинка. Нечасто видел он подобное мужество и не был уверен, что способен на такое же. Хотя сам никогда не избегал схватки, а в детстве, будучи от природы слабее сверстников, был вынужден каждый день драться с более сильными соперниками. Сила пришла с годами упорных тренировок, а вот смекалка, хитрость, сообразительность и безжалостность ко всему и всем остались в нем с детства.
— Этого… похоронить в земле и заложить камнями. Пусть будет… пусть будет крест на его могиле. Такой воин заслуживает достойного посмертия!
Обернувшись к окружившим его притихшим воинам, Ахсар тихо, но веско добавил:
— Семью ромейского воеводы не трогать! Чтобы ни один волос с головы не упал!!!
Воины, привыкшие к нраву беспокойного, часто впадающего в ярость вождя (еще одно детское наследие) лишь безмолвно склонили головы.
Птицы летели над Офом… Птицы улетали из города, охваченного огнем и людскими криками. Криками жертв — ограбленных, истязаемых, убиваемых — и их палачей, чей безумный хохот и рев утратили все человеческое.
И птицам было по-прежнему невдомек, зачем люди убивают себе подобных?!
Но всерьез они не задавались этим вопросом. Им еще предстоял долгий путь через море, на север.
Охваченный сильным волнением, я следую к уже давно знакомым дверям в сопровождении знатных воинов, особо приближенных к престолу — алдаратта. Теперь-то я знаю название ясских рыцарей-гвардейцев! С удовольствием смотрю на их начищенные до блеска ламеллярные панцири, на размах широких плеч и идеальную выправку — а на ум почему-то приходит виденная всего пару минут назад птица. Обычный сизый голубь с подпаленными перьями на хвосте. Отчего-то его вид меня озадачил — понятно, что птица вырвалась из огня, но вот где бушевало пламя? Каждый день я поднимаюсь на стены цитадели и ни разу еще не видел дымных столбов на месте пожарищ, а ведь обзор здесь отличный. Может, голубь прилетел издалека? Может быть. Вот только откуда? Конечно, миграция птиц по весне идет в направлении юг — север, но отчего-то в сердце закралась тревога за Тмутаракань, помноженная на волнение за очередную встречу с царем. Похоже, Дургулель наконец-то сделал выбор!
А вот и знакомые массивные двери из мореного дуба, украшенные позолотой. Я уже шагнул к ним, но легкое касание гвардейца упредило меня — алдаратт жестом показал мне направление в сторону по коридору. Заинтригованный, я послушно последовал за сопровождающими меня воинами, гадая: к добру или к худу изменения в уже ставшем привычным церемониале?
Впрочем, шли мы недолго, представ вскоре перед еще одной узкой дверью в правом крыле дворца. Гвардеец молча поклонился, открывая ее, и я, учтиво склонив голову в ответ, сделал шаг и оказался в не очень большом, но красиво украшенном дорогими персидскими коврами помещении, со стоящим в центре столом, уставленным блюдами с печеным мясом, лепешками, сыром и кувшинами с вином.
У стола стоял сам Дургулель с рогом вина в руке. Поспешно поклонившись, я приблизился к государю, остро ощущая вдруг охватившее меня смятение, в то время как гвардейцы закрыли дверь, повинуясь небрежному жесту царя. Я не успел и рта открыть, как Дургулель заговорил:
— Касоги князя Ростислава напали на Византию. Они разграбили город Оф, что находится вблизи Трапезунда.
Не сразу я осознал, что царь прекрасно говорит на древнерусском — зато получил ответ на вопрос: а где же переводчик? Тем не менее ясский государь сумел застать меня врасплох.
— Так вы знаете мой язык?
Дургулель внимательно посмотрел мне в глаза:
— Русы наши близкие соседи. Мы сражались со Святославом на стороне хазар, но проиграли — и получили свободу. Потом сражались с князем Мстиславом — а позже вместе с его дружиной ходили на Арран. Знать язык своего соседа, способного стать как опасным врагом, так и добрым другом, весьма полезно. Хотя бы для того, чтобы подумать над ответом, пока толмач переводит его слова. Да и ты, воевода, ведь тоже учишь аланский?
— Учу. Но говорю и понимаю пока плохо.
Я ответил государю на ломаном ясском, после продолжил уже на древнерусском, благо, что Дургулель говорит на нем весьма чисто:
— Так что же светлый царь для себя решил? Кем в этот раз ему станет русский сосед — опасным врагом или добрым другом?
Алан презрительно скривил губы:
— Сегодня опасным врагом для меня могла стать или рать всей Руси, или, по крайней мере, черниговская дружина князя Святослава. Но никак не горстка воинов Ростислава!
Настал мой черед скривить рот:
— Неужели? Тагир так же думал два года назад. И где теперь его тяжелая конница и сам пщы?
Дургулель недовольно посмотрел на меня, приложив кубок к губам. Сделав небольшой глоток, он жестом предложил мне взять со стола второй кубок и одновременно ответил:
— У Тагира была всего тысяча тяжелых всадников. У меня их около десяти тысяч.
— А я сумел тогда подготовить всего пятьсот воинов фаланги и двести лучников. Теперь численность копейщиков достигает четырех тысяч, а отряд стрелков с дальнобойными тисовыми луками насчитывает тысячу воинов. Уверен, мы переживем атаку вашей тяжелой кавалерии. А вот каково будет Алании потерять ее главную ударную мощь?
— Дерзости тебе не занимать, воевода, — царь весьма сурово на меня посмотрел, — говори со мной так кто другой, и не сносить ему головы. Впрочем, я пока ничего не решил и на твой счет.
Кожу на спине словно окатило ледяной волной, хотя я постарался не показывать вида. Между тем Дургулель неожиданно сменил тему разговора:
— Чего не прикасаешься к вину? Или мне для верности отпить из твоего кубка?
— Привычка бояться отравы, если где-то поблизости есть ромей. Прости, государь.
Я поклонился, в то время как царь действительно вспыхнул гневом, яростно затараторив:
— Кого же ты подозреваешь в отравлении? Меня?! Кормившего тебя и твоих людей с собственного стола?! Да захоти я вашей смерти — и еще до заката любого из прошедших дней ваши обезглавленные тела предали бы земле!!! Не путай меня с греками, воевода, и пей вино, коли не хочешь смертельно обидеть, усомнившись в гостеприимстве ясского царя!
Дургулель еще не закончил фразу, а я уже поспешно подхватил кубок и приложил его к губам. Молодое, сладкое вино с насыщенным фруктовым вкусом — именно то, что я более всего люблю.
— Прости, государь, что я на мгновение позволил себе усомниться. Но коварство ромеев не знает границ, и катепан Корсуни действительно пытался отравить нас с Ростиславом, это не выдумка и не повод забрать их города. По совести сказать, моему князю было достаточно возрожденной греческой колонии в устье Дона, запечатавшей вход в реку и уже основавшей верфь.