Роман Злотников – Тайны митрополита (страница 13)

Следуя за товарищем, Николай Сергеевич вошел в трапезную.

– Присаживайся, Никола, – коротко кивнул Милован, указывая на скамейку. – Не велел князь тебе того говаривать. Мол, горяч больно, того и глядишь, дров наломает да опять с ног на голову все перевернет. Прав Дмитрий Иванович, – вздохнув, продолжал тот. – А по мне, так еще больше наломаешь их, не знаючи. Так что я тебе, что от князя услышал, расскажу, а дальше ты, уж не обессудь, сам смекай, что оно да к чему. Мож, и не прав я, да только сердцем чуется, что так должно. А, как Сергий говаривал, сердце не обманешь. Голову – да, можно. Сердце – никак.

В это время дверь отворилась и к мужчинам присоединился Сергий.

– Явился-таки, – присев на скамью, негромко молвил старец. – От фрязов[47] – брех.

– Так что, ждали кого-то? – встрепенулся Николай Сергеевич.

– Ждали, – кивнул Милован. – Да не так скоро и не самого бреха.

– Некомат – брех. Смуту сеял меж князей в угоду фрязам. Да посеял бы, коли не Божья воля. Господу, Русь Московская чтобы сильной была, угодно. То и свершилось, фрязам наперекор. Дружку Некомата, Ваньке Вельяминову, вон, давно уже голову с плеч сняли[48]. Грех на душе князя Дмитрия тот, да меньшим грехом больший отворотил. Княжьей воле непослушание, оно паче смуты открытой; так и отвадил он охотников души сирые с панталыку сбивать смертоубийством прилюдным.

– И правильно, – хмыкнул Милован. – Оно много охотников развелось до власти. А по мне, хоть и тысяцкий, а честь знай да воле князя наперекор не становись! Князь – глава. За ним и бояре. Ослушался – так и голова с плеч долой!

– Так а вече как же? – порывшись в памяти, поинтересовался Булыцкий. – Вроде как все решают, делать что, случись беда какая. Может, оно и вернее так, чем когда один-то?

– Все когда решают – так все одно, что никто, – проворчал в ответ лихой. – Оно хоть и с виду ладно, да на вече том больше глотки рвут да кулаками машут. Поди ты чего дельного порешай – в толпе-то такой! Голова одна должна быть. За ней – и бояре, и владыка, и дружина. Оно, коли так, то и толку больше, и ушкуйников нет.

– А ушкуйники при чем здесь?

– А при том, что опосля вече такого по всей Оке те, кто битым оказался, промысел такой устраивали, что лихие по лесам прятались; ни дай Бог на ушкуйников нарваться! Никого те битые не щадили! Хоть бы на ком, но отыграться! Как по ушкуям своим рассаживались да вниз по течению шли, так саранча – пыль ангельская! Хотя спору нет; и толк с них. Соболя с Югорского камня[49], да шкуры, да каменья, – чуть подумав, закончил Милован.

– Ванька обиду на Дмитрия Ивановича затаил за то, что после смерти Васьки Вельяминова тот тысяцкого пост упразднил. Молодой, горячий. До подвигов охочий. Вот и грех тебе, – продолжал между тем старец. – В Орду утек да смуты оттуда мутил. А потом Некомата и повстречал. Вот вдвоем в грех ввели Михаила Ивановича – Тверского князя. Посулами славы да власти против рати Дмитрия Донского подняли. И грех, ну, и добро, конечно. Не они, так и князья бы против Твери не объединились. Не двое эти, так и княжество Тверское грозным до сих пор было бы.

– И Едигею[50], пожалуй, ответ другой дали бы, – задумчиво добавил Булыцкий и, поймав недоуменный взгляд товарища, поспешил пояснить: – От Орды. Навроде Тохтамыша, хитрее только. И в сечах ловчее. Долго до него еще должно быть, а теперь – и вовсе неведомо, как оно там сложится. Ты пока и в голову не бери.

– Из грядущего твоего?

– Да не из моего, а из твоего, Сергий. Даст Бог, доживешь.

– Власть князя – от Бога, – не заметив реплики, продолжал Сергий. – И яко Бог един, так и князю единому быть должно. Князь да дума – единое. И у каждого-то и думы все о княжестве должны быть, а то каждый о своей мошне думает. Как все о едином, так и лад, и порядок, и мир. Как каждый себе князь на уме, так вот и смуты тебе, и разлад.

Некомат с Ивашкой смуту раз навели. Кто единожды в грех свалился, тому и до другого раза недалече. Особенно ежели к Богу спиной повернут. Некомат от латинян; Богу истинному он чужд. Глядите за ним шибко, кабы беды не учудил какой. Не просто так он здесь.

– Видишь ты, отче, далече, – задумчиво прогудел Милован. – К твоим словам еще и волю княжью добавить надобно. А воля – такова: Некоманта сыскать да в Белокаменную хитростью или силой заманить, дабы беды не учудил какой. Видеть в глаза не видывал его, потому и сомнения взяли, – Милован почесал бороду. – Теперь разумею: вязать надо было еще там, а не в место святое везти.

– Успеешь еще, – усмехнулся Булыцкий. – Не торопись; сам же меня и наставлял. Не тронь, да пожить дай при монастыре.

– Чего мелешь? – взъерепенился в один миг Сергий. – Не бывать такому, чтобы в месте святом да фрязов посыльный жил! Хоть и создал Бог человека по образу и подобию своему, так фрязы отвернулись от него да делами богохульными занялись! Не бывать! Негоже!

– Ты подожди, святой отец, не кипятись, – поспешил успокоить его преподаватель. – Не в монастыре самом жить ему.

– Ишь, удумал чего!

– Пусть в келье поживет, да так, чтобы приглядывал за ней кто постоянно. Пообвыкнется, да, глядишь, разговорится, да чего полезного скажет. Того, что ни тебе, ни князю не ведомо.

– И так расскажет, – хмуро проворчал Милован. – Не таким языки развязывали.

– Расскажет, конечно, – оскалился в ответ пенсионер, – только с перепугу чего напутает, приврет или с ног на голову перекрутит. Или ты о чем спросить запамятуешь. Знаем мы ваши методы, – вздрогнул пенсионер, почему-то снова вспомнив Аввакума.

– Ты, Никола, опять за свое, – насупился в ответ Милован. – Ох, язык до беды тебя доведет! Князь не укоротил, так, думаешь, теперь все дозволено!

– Ты мне князем не тычь! – огрызнулся в ответ Булыцкий. – Князю я пока нужен был, так и почет мне был и вера. Беду как упредил, так и все: забыли, да и облаяли еще. А я вам как лучше говорю! То, о чем вы и знать не можете.

– Так-то оно, так, – усмехнулся в ответ Милован, – а что скажешь сейчас, когда не в почете у Дмитрия Ивановича стал, а?

– Так и не моя в том вина, что князь от меня получить хочет то, не ведаю чего я и сам!

– Ты, Никола, поаккуратней, когда с ратником княжьим беседу ведешь! – зло оскалился бородач. – Словеса выбирай как следует.

– Что, отведал славы, – подался вперед Николай Сергеевич, – голова хмельной стала от вкуса сладкого?! Так только помни того же Михаила Тверского! Ему тоже сердце власти да славы желание обожгло. А кто он теперь, а? Да никто!

– Ох, не вводи в грех, – откашлявшись, рыкнул Милован.

– Оба не грешите в доме Божьем, – мягко, но в то же время решительно вклинился в спор Сергий Радонежский. – И ты, Никола, не прав; горяч шибко, и ты, – обратился он к Миловану. – Гордыни грех – тяжкий. Ослепляет, да так, что и земли не видать под ногами.

– Твоя правда, – встряхнув головой, проговорил Милован. – Есть грех, – перекрестившись, он поклонился сперва Сергию, а потом Булыцкому. – Прости, отче. И ты, Никола, прости. Твоя правда; слава да власть – что мед хмельной.

– Бог простит, – мягко отвечал Сергий.

– И ты прости меня, коли обидел. – Булыцкий в ответ также поклонился товарищу. – И за мной грешок водится: горяч иной раз больно.

– Раз так, то пусть по-Николиному в этот раз будет, – рассудил Радонежский. – Я братию предупрежу, чтобы ухи держали востро, да и вы поглядывайте, – предостерегающе поднял палец старец. – Схимники – народ смирный, обидеть – всякому по силам.

– Благослови, отче, – поднялись со скамьи мужи.

– Благословляю на дела богоугодные.

На том и закончили. Булыцкий с Милованом отправились к Некомату, Сергий удалился на молитвы.

Вокруг купца уже вовсю хлопотали свободные от молитв схимники. Наслышанные о злоключениях путника, они предлагали кто краюху, перекусить чтобы, кто соломы, чтобы было удобней лежать, а кто и просто охал, сетуя на лихих.

– Здрав будь, Некомат. – Милован подошел к телеге, с которой так и не слез несчастный. – Ты уж прости, что оставили тебя; уж больно строг настоятель. Мирские беды чужды Сергию, вот и не хотел, чтобы покой братии его нарушал.

– Мож, тогда я сам ответ держать буду? Оно уже, вон, ночь на дворе. Укрыться хоть бы до утра, а там и дальше, с помощью Божьей? – поднял тот бровь. – Теперь до Москвы как добраться, знамо, – оскалился он. – До утра бы перемочься как-то, да хвалы Богу воздать, что люди добрые не перевелись, да живот что в лесу дремучем уберег.

– Богу как угодно, так и будет, – наставительно поднял палец Милован. – Строг, хоть настоятель, да все одно, – душа чистая. Позволил остаться, пока сил горемычный не наберется. Оно три дня без харча – не шутки. Иной схимник не сдюжит, а тут – мирянин. Не тревожь покой Сергия. Не надобно от молитв его отвлекать смиренных; не лепо это.

– Раз так, то и слава Богу, – кивнул купец.

– Ходить можешь? – заботливо, как отец, поинтересовался дружинник.

– Да вроде, – прислушавшись к ощущениям, отвечал заблудший.

– Ну, так пошли в келью. Сергий повелел, сказал: «Пусть отдохнет путник». Небось и не почивал, пока по лесу блукал. – Некомат скорчил унылую физиономию. – Отдохни с дороги дальней, а там, гладишь, и на баньку сподобимся. – Поддерживая пострадавшего, Милован довел его до кельи Николая Сергеевича. – Отдохни, не кручинься почем зря. Бог дал, Бог взял, – увещевал тот, пока Булыцкий готовил гостю топчан.