Роман Злотников – Спасти Москву (страница 39)

А дорожка все плутала и плутала. Николай Сергеевич уже и счет потерял шагам, проведенным в пути. С трудом поспевая за проводником, он уже несколько раз смачно обматерил и самого себя, и Тохтамыша, и князя, и вообще все те силы, которые непонятно зачем и за какие грехи забросили его в этот далекий век. А еще все чаще сомнения были в том, что Сенька сам дорогу верную знает; уж очень путаный путь у них был. Уж подумывать начал преподаватель, что паренек завести его куда хочет, как на третий день все переменилось.

О приближении крепости они догадались по тревожному гулу набата[60]. Ветер разносил траурные всплески ударов, и Николай Сергеевич понял: не успели. Сенька тоже, хоть и не от мира сего, а все ж таки также учуял каким-то своим шестым чувством беду и, подхватив пенсионера под руку, потащил его на звук. Впрочем, это было лишним. Набат взбодрил того, пробудив неведомые до сих пор силы и энергию. Уже не разбирая дороги, спотыкаясь и падая, уворачиваясь от летящих в лицо веток и раздирая в мясо руки да хари, бросились они вперед, ведомые звуком.

Сколько они бежали, Булыцкий не помнил. Казалось, целую вечность. Помнил он так же, как лес внезапно расступился, вдруг открывая ощетинившуюся частоколом крепость Кремля да пожарища посада выжженного. Да ворота, в которые тянулась длинная орущая очередь возов, телег да скота, между которыми, размахивая руками и крича что-то непотребное, носились перепуганные мужики и бабы.

– Опоздали! – Николай Сергеевич без сил опустился на поваленную березу. – Тохтамыш идет. Тьфу, пропасть! – зло сплюнул он под ноги.

Сенька, видать, еще не понял, что произошло, а потому, схватив задыхавшегося от бега старика, поволок по направлению к воротам. Гонцы влились в галдящий поток и ринулись к воротам.

Странное дело, но преподавателю совсем иначе представлялись штурм и события, предшествующие ему. Несмотря на кажущуюся хаотичность, давки не было. Задолго до самих ворот в несколько рядов стояли грозные дружинники, криками и жестами успокаивавшие разошедшихся беглецов. Их усилиями телеги выстраивались в ровные шеренги и чинно закатывались за частокол, где их уже встречали бойкие мальчишки, быстро определявшие места для транспортных средств. Так же организованно разводили по сторонам входящих людей: дети, бабы да старики бросались вслед за своими повозками, в то время как мужчины направлялись к поджидавшим в стороне воеводам. Николай Сергеевич поковырялся в памяти, вспоминая, а кто из ратных остался контролировать город. Вроде как Остей… Уважение! Сеньку с Булыцким тоже хотели разделить, но пенсионер уперся. Матерясь последними словами, он полез на крепкого детину стражника, как вдруг почувствовал, как чья-то мощная рука, как цуцика, подхватила его за шиворот.

– Вот ты, бельма! Чего же тебе у Сергия не сидится-то?!

– Тверд?! – не сразу и признал Булыцкий.

– Ну, здоров будь, чужеродец! – расхохотался тот. – А мы, вишь, Тохтамышу встречу готовим!

И ведь только сейчас обратил внимание пенсионер на обилие ратников, попрятавшихся за частоколом. И у каждого второго – эрзац-арбалет. А еще к стенам прилипли, затаившись между зубцами, туши тюфяков, готовых с грохотом схаркнуть смачный заряд огня и камня да чугуна. Только сейчас обратил он внимание на строгий, почти армейский порядок среди беженцев, облепивших телеги. И мотки «колючки», аккуратно сложенные под стеной, да колья, в землю вбитые шагах в двадцати от стены. А еще – конструкции странные над зубцами; плоские, обитые размоченной кожей деревяшки, на ставни похожие больше, только почему-то как паруса при штиле мертвом, висящие между бревнами.

А к дому и к башенке каждой по лестнице приставной притулилось, и по крышам уже носились пацанята-сорванцы в грубых кожаных рукавицах да со щитами, закрывающими их от стрел. А в небо с окрестностей уже поднимались столбы дыма. Вот только сейчас понял пришелец, что услышал-таки князь его слова да то, что донести пытался до него старец. Говаривал когда, что чем меньше народу знает, так и пересудов меньше. Так и Тохтамыш не узнает. А еще и слова Ждана припомнились о том, что уж слишком Николай Сергеевич иной раз палку перегибает, считая всех себя самого дурнее. А вот нет!

Все, все теперь понятно стало пришельцу. И настолько ясно теперь представил он глупость свою да самонадеянность, что и обидно стало за себя самого-то: вроде до седин дожил, а ума-то как-то и не набрался! Оно ему все казалось, что все вокруг, сговорившись, против течения поперли, на беду глаза-то прикрыв. И он лишь один пытается всех на путь верный наставить, а оно все навыворот вышло: то Булыцкий, выяснилось, против течения изо всех сил выгребал, в то время как окружающие силами своими всеми пытались на путь верный наставить пришельца неугомонного да воле Божьей довериться.

– Милован где? – расхохотался он.

– Ты чего?! Умом, что ль, тронулся? – недоверчиво посмотрел на того муж.

– Да нет, – сквозь смех отвечал тот, – над дурью собственной смеюсь. Милована как отыскать?!

– Да прием татарам готовит! Там, за тыном. Ты, чужеродец, вот чего, – уже по-деловому продолжил Тверд, – тут сеча скоро будет, так ты схоронись. Ежели с тобой чего случится, ох князь лютовать будет. Он сразу и наказал нам, что чужеродца ты хоть на цепь посади, а все равно прибежит! Потому, как появится – под стражу его, да так, чтобы носа на улицу не казал, пока Тохтамыша не побьем.

– Ему-то беда какая?! Ну случится, и что? – пожал тот плечами. – Все, что знал, рассказал ему как на духу.

– У него потом и спросишь! А пока схоронись как следует! А не то и правда на цепь посажу! – вместо ответа прикрикнул ему ратник, срываясь куда-то на стену.

И вновь напомнились пришельцу думки невеселые его. Вновь получилось так, что выгрести попытался он против и ветра, и самого течения, вместо того чтобы отдаться воле стихий и просто делать то, что положено было. А еще подумал он о том, что гордыня да самоуверенность его до добра не доведут в итоге. Как пить дать, худо встретит, коли сил перемениться отыскать не сможет. А раз так, то, уняв свою энергию бесконечную, он расслабился и принялся деловито расхаживать между повозками, дивясь тому, как слаженно организовывалась оборона Москвы: как телеги расставлялись, как и куда скотина сводилась, – тут же и стражники, мужиков отгоняющие. Объявлено было, что милостью княжьей разрешено пока не колоть коров, но, ежели более четырех дней затянется осада, резать нещадно, а мясо солить; соль из княжеских амбаров дадут да благословят. Остальное – промысел Божий да погода. Места отхожие организовывались. Тут же, у самых ворот, провиант изымался у всех беженцев под учет: у кого сколько проса да овса принято. Мешки под хранение – на случай осады длительной, а съестное – в котел общий, да по норме каждому выдавать. А еще обомлел Булыцкий, когда в учетчике строгом Тимоху признал, гонцом отправленного в Москву.

Тут же и мужики, до этого в руках оружия не державшие, премудростям военным обучались. Кто – как с эрзац-арбалетом обходиться, кто – как рогатиной лестницы отталкивать, кто – как с мечом да копьем орудовать, а кто и как раненых в сторону оттаскивать. А над горлом колодца сколотили часовенку, крестом увенчанную, и теперь возле нее толпились служители церковные, ведрами деревянными черпая воду да каждому по норме княжьей разливая ее. Там же и помост с торчавшим из него пнем, к которому доска приколочена была, рядом с которой дьяк стоял да как заклинание без конца повторял:

– Кто чего украдет, княжьей волей – дух вон! По нужде ходить, так только в места отхожие, для того специально учрежденные! Ослушается кто – дух вон! Снасильничает кто молодуху – дух вон! Кто до рукоприкладства если доведет – дух вон! – молитвой разносилось по площади.

Пронзительные крики привлекли вдруг внимание пенсионера. И орали-то рядом где-то совсем, и все больше непотребщину. Развернувшись, пенсионер едва успел отскочить в сторону: прямо на него, что-то вопя, несся растрепанный окровавленный мужик. Следом за ним, размахивая кулаками, уже летели несколько грозных бородачей. Со всех сторон собрался люд, отрезая окровавленному дорогу к бегству.

– Да пустите! – отчаянно ворочая головой, перепуганно шептал тот. – Бог свидетель, не хотел я! Бес попутал! Пустите! Не замайте!

– Вор! – окружая паникующего, в несколько глоток орали преследователи. – Соль, соль утащить хотел!

– Не виноватый я! Бес попутал, – говорил, почему-то прижимая мешочек к груди так, словно бы тот мог его спасти. Потом, сообразив, отодрал он добычу свою от груди и протянул преследователям. – Вот! Возьмите. Смилуйтесь ради Христа! Богом Всемогущим заклинаю! – быстро-быстро затараторил тот, и тут же Николай Сергеевич признал в воришке того самого разухабистого Калину, что когда-то приютил его в лачуге своей.

А к мужикам уже подбежали несколько дружинников и, коротко о чем-то переговорив, схватили упирающегося и орущего воришку под руки и волоком потащили к помосту.

– Пустите! Пустите его! – сообразив, свидетелем чего ему предстоит быть, бросился в самую гущу Булыцкий.

– Не замай, Никола! – схватил его кто-то за руку и потащил вон из толпы.

– Пусти! Пусти же ты! – попытался вырваться тот.