Роман Злотников – Спасти Москву (страница 23)

– Вот мне невидаль, – лишь поморщился Владимир. – Пугалка.

– Так и не пугалка то, – увлекшись, Булыцкий осмелел, и даже настолько, что подошел к столу и, устроившись рядом со старцем, вклинился в беседу. – Гляди, князь! – с этими словами он продемонстрировал функцию такого обыденного предмета. – Как костяная, так для простого, чем укрась, и для воеводы да боярина. С яхонтом – так самому князю впору! – горячо, как торговец, почувствовавший вдруг куш, засуетился пенсионер.

– Дело глаголешь, – коротко поколебавшись, согласился князь Дмитрий. – А это что за диво дивное? – кивнул он на разложенные поодаль овощи.

– Так картофель да помидоры, – пояснил пенсионер. – Вот свежие, вот и консервированные, – протянул он князю банку с соленьями. – Отведать не желаешь? – И, не дожидаясь ответа, распахнул перочинный ножик и ловко стащил крышку.

– Покажи-ка, – попросил князь. Преподаватель с готовностью протянул ему ножичек. – Ох и ладный, – вертя его и так и сяк, уважительно подтвердил мужчина.

– Хорош, мерзавец, – вторил ему Владимир. – Добрые мастера делали.

– Смотри, – попросив ножик назад, Булыцкий продемонстрировал мужам механизм фиксирования лезвия, ловко сложив и разложив ножичек.

– Ох и хорош! – не скрывая своего восхищения, кивнул Дмитрий.

– Прими в дар, князь! – не растерялся преподаватель и тут же протянул вожделенный предмет Дмитрию. Чуть поколебавшись, тот взял подарок из рук чужеродца. – И тебе, Владимир Храбрый, – вытащил он черную футболку, так заинтересовавшую мужа, – врагов устрашать. Ты примерь! – Тот не стал заставлять себя упрашивать и тут же надел дар.

– Мудреная штука, – и так и сяк разглядывая скелет в непривычном обмундировании, одобрил дар Владимир.

– Так и ты прими, чужеродец, – едва лишь удивление прошло, обратился Дмитрий Иванович к гостю. – Не по-княжески это: без дара в ответ, – протянул он Булыцкому боевой кинжал в богато украшенных ножнах.

– Спасибо тебе, Дмитрий Иванович, – прижав драгоценность к сердцу, поклонился Булыцкий. – Сам костьми лягу, да дар твой сохраню.

– А это, – снимая тяжелый пояс, добавил Владимир Храбрый, – от меня.

– Спасибо тебе, Владимир Андреевич!

А по трапезной между тем разнесся сладковато-прогорклый запах маринадов.

– Держи, князь, – вспомнив про разносолы, тот, несколькими ловкими движениями наловив мясистых огурцов, что покрупнее, и выложив на плошку, протянул гостям.

– Квашеные? – крякнул Дмитрий, с хрустом надкусив один из даров. – Ох и хорош! – одобрительно кивнул он.

– Ну и здоров! – искренне восхитился его брат.

– То тебе он здоровым видится, – поспешил заверить гость, – а позднее, в моем времени, так и дело обычное. И побольше будут!

– А это что за невидаль? – подозрительно посмотрел Владимир Андреевич на расплывшийся в соседней плошке помидор.

– Да не бойся, угостись! – чтобы развеять подозрения, сам грызанул он помидорку, из тех, что помельче. – И вот еще, отведайте, князья, – выдергивая из очередной банки мясистый кусок кабачка, протянул он.

– Так, стало быть, из грядущего ты.

– Так точно, князь.

– Чего?

– Да-да, – поспешил поправиться тот. – Из грядущего.

– Так, значит, выращивать овощ будут в грядущем? – хмыкнул Донской, щелкнув ногтем по банке, и его спутники задорно рассмеялись.

– Да нет, князь, – тоже улыбнулся пенсионер, представляя себе эту картинку. – То для хранения. Как кадка. Насобирал с осени да по банкам закатал. Как надо что, открыл одну – вот тебе и харч или закуска. Оно, видишь, дело какое: банка-невеличка; так в ней испортится ничего не успеет, пока открыта.

– Уж больно крупна моркошка у тебя, – недоверчиво посмотрел он на разложенные на столе дары. – А посудина дивная, – князь задумчиво взял в руки опустошенную банку. – Нерукотворна! – с восхищением покрутив наполовину опорожненную склянку, прошептал он. Затем, ловко подковырнув уплотняющую резинку, принялся сосредоточенно мять ее. – Не сыромятина, – наконец подтвердил он.

– Да какая там сыромятина?! – как мельница, замахал руками Булыцкий. – И слово такое забудут! Все попеременится! И сейчас Москва велика, да через семь сотен лет разрастется, что поле ухоженное. За день не пройти насквозь будет. И вширь и ввысь! Каждый дом, что башня Вавилонская; в небеса упирается. И по столице ездить телеги самодвижные начнут, чтобы люд успевал куда потребно. Народу, что мошки, будет! Как на отмости все выйдут, так что река нескончаемая.

– А ораву такую как прокормить? Где же смердов столько набрать? А земель у князя откуда столько? А бояр?

– И про смердов забудут, и про бояр. Вернее, как: забудут? – подумав, поправился он. – Оно вроде переиначится все, да суть все та же останется. Один землей владеет, другие распоряжаются, ну а работать – смерды… Оно только упорядочится все; как в рати доброй станет: у каждого дело свое. Кто скотину выращивать, да не по одной-двум головам, а десятками, а то и сотнями. Кто землю вспахивать, да не клоками да заплатами посреди леса, а полями бескрайними, что море размером.

– Врешь! А как враг нападет, куда скотину всю девать? Колоть?! Так пока переколешь такую прорву, уж и неприятель подойдет! А соли где, солонину-то делать? Не напасешья! Так погниет скотина вся, смердеть будет! Вот тебе и хвори. Так и врагу брать город такой не надо! Сами передохнут. А не колоть – так тебе же и хуже. Врагу на радость: для осады вот тебе и мясо! Так, в город, что ли?! Так если один приведет – не беда! А если с десяток хозяев за стенами укрыться решат, это же как смердеть все будет? Да и лесу сколько погубить надо, чтобы обгородить крепость такую?! А осветить как?! Это же лучин надо сколько?! Немудрено, что поля у тебя как моря! Повырубят все на лучины одни-то! А ратников на стену такую откуда? Частокол без ратников – пустое.

– Там уже и не укроешься, – мрачно отвечал старик. – Случись чего, люд друг друга не саблями да стрелами сечь начнет, а зарядами огненными. Огнем поливать земли неугодные начнет, да так, что и не дотянешься до такого. Стрелы с горящими хвостами: ракетами назовут их. Как на землю такая падает, так и скудельница[42] с курганом[43] вот тебе готовая. А что рядом окажется, так живота лишится или поранено будет. И друг на друга не ратники пешие пойдут да конники, а машины непобедимые, которым и стена не стена, и забор не забор. А что под них попадет, так с землей сровняно будет. А кто и дальше пойдет: хвори на соседей напускать, жизни их лишая да земли отравляя на долгие лета. Тут уже никакая стена не спасет; оно потому и забудут про крепости с частоколами неприступными.

– Да как же без стен-то? А люд лихой? А чужеродцы? Что это значит: кто возжелает, так всем внутрь можно, хоть бы ты и днем, а хоть бы и ночью?

– Всякого будет вдоволь, – кивнул головой преподаватель, – и лихого и доброго люда. И чужеродцев. Да по мне, коли с помыслами добрыми, так и добро пожаловать, – пожал он плечами.

– Так, говоришь, – насупился Дмитрий Иванович, – огнем небесным да хворями окаянными жечь друг друга будут, да? Так что земля потом мертвая, так?

– То и говорю, – согласился Булыцкий.

– Брехня! – возмутился Владимир Андреевич. – Какой князь земли убивать будет, хоть бы и врагов своих? А хабар откуда? А дань? А наместников куда ставить?! На земли отравленные, что ли? Да как князья такое допустить сподобятся? Им же на землях потом жить да дружины в бой вести.

– Князья те из детинцев[44] своих на погибель рати свои слать будут. Им бояре да холуи[45] рассказывать будут, что там происходит на полях брани. Да и хабар другим брать будут, а не мастеровым людом, шкурами или золотом…

– Да напраслина все!

– Да почему?

– Холуй, пусть и самый скорый, добежит пока, оно уже переладится сколько раз все.

– Не будут, князь, бегать уже. Вон как, – протянул он свой телефон собеседникам, – разговаривать будут. А может, за дверью от тебя или в княжестве другом, а мне все нипочем. Перед тобой ответ могу держать, что мы сейчас с тобой.

А за бранью кровавой еще и сверху смотреть будут. Птицы стальные – самолеты – появятся. Так высоко подняться смогут, что только ангелам достать ведомо будет. А попозже и звезды рукотворные. Все, князь, переиначится.

– Довольно! – резко оборвал его Донской.

– Так ты же сам и вопрошал!

– Вопрошал, да наслушался! – остановил его Донской. – Мочи моей нет небылицы твои выслушивать.

– Да не небылицы они! – взвился в ответ Булыцкий. – Были бы такими, коль я диковины тебе не показал свои. А то ведь не пустым словом глаголю!

– Так на то и счастье твое, что не пустым!

– Так не веришь мне, князь.

– А не твоего ума дело, чужеродец.

– Так знай, Московию Тохтамыш пожжет дотла летом грядущим! А я здесь, предупредить чтобы православных да беду большую упредить. Рассказать, чтобы ты услышал да отвел ее от княжества своего!

– Да что возомнил о себе?! На кол сесть не боишься?

– Да то и возомнил, что, сам не ведая того, посланником оказался. А жизнь моя – в руках твоих! И я не хуже твоего знаю об этом.

– А чести не много смерду простому посланником зваться, а?! – оскалился Дмитрий Иванович.

– Хочешь себе честь такую, так оставь! Я уже вдоволь нахлебался! Я тут каждому юродивый или потешный. Каждому диковины мои так – забава. Народу на смех. Рассказы – россказни пустые! Кто смеется в лицо, а кто и на кол посадить грозится. А в том ли вина моя, что не по воле своей здесь оказался? – снова взвился Булыцкий, да так, что князья почернели.