Роман Злотников – Российская империя 2.0 (страница 52)
Мгновение спустя ослепительный лазерный луч прошил флагман англичан от днища до мостика, испарив стоящих на нем офицеров и, словно раскаленный нож масло, отрезав нос судна. Следом за первым залпом последовали еще два. Широкие ослепительно-белые лучи вырвались из жерл громадных орудий, занимавших большую часть корпуса дредноутов класса «Милорадович», и впились в борта флагмана, пронзив его насквозь. Зашедшие с флангов дредноуты нырнули под строй британцев, уходя из-под ответного огня, в то время как сверхтяжелый крейсер «Гордость Ее Величества» содрогнулся. Ощетинившуюся пушками громаду британского флагмана пронзила череда взрывов, заставивших пламя вырываться из люков и пробоин по всей длине судна. А затем корабль резко вздрогнул и беззвучно разлетелся на куски, потонув в огненном шторме, вызванном расплавлением ядра реактора.
В ту же секунду, когда обломки флагмана на огромной скорости врезались в оказавшиеся рядом линкоры, снося радарные мачты и корежа корпуса, «Бородино» неторопливо развернулся. Неповрежденный левый борт, покрытый полным слоем силовых полей, медленно навел все орудия в сторону британского строя. Этот же маневр один за другим повторили десятки уцелевших кораблей Российской Империи.
Командующий Федоров сжал подлокотники капитанского кресла и слегка подался вперед. По наспех перевязанному лбу побежала струйка крови. Офицер позволил себе хищно оскалиться.
– За Веру! Царя! И Отечество! – Федоров облизал пересохшие от волнения губы. – Всем судам, открыть огонь!
– Давайте, вытаскивайте его!
– Аккуратнее, аккуратнее!
– Гравилет уже здесь! Спускайте носилки!
Сознание возвращается медленно. Я словно поднимаюсь со дна глубокого черного озера. Пелена мутной воды расступается, и сквозь нее пробиваются лучи света. Конечности меня не слушаются, тело словно стало деревянным, а разум сковала пустая апатия. Где-то на границе сознания раздается лязг, будто кто-то пытается открыть заклинившую крышку металлического люка.
– Режьте фиксаторы!
– Где кислород? Дай сюда маску! Быстрее, говорю!
Холодные, скользкие прикосновения к лицу. Мне требуется несколько секунд, чтобы узнать в них пальцы в медицинских перчатках. Что-то твердое вжимается мне в щеки и переносицу, закрывая рот и нос. Тут же в легкие врывается поток чистого воздуха, наполненного медицинскими наноботами. Я слышу собственное хриплое дыхание, но до сих пор ничего не вижу. Холодная вода, которая, как мне казалось, еще секунду назад обступала меня со всех сторон, куда-то исчезла. Я «всплыл».
Штекер выходит из виска с легким уколом боли, и по щеке сбегает струйка горячей крови. Отрешенность и бессознательность постепенно ослабляют свою стальную хватку на мой разум. Мои мысли оживают, но они все еще медленны, как рыбы подо льдом замерзшей реки.
– Все! Снимайте с него шлем и кладите на носилки!
– Держись, парень! Тебя еще к награде приставят, слышишь?
Я с трудом узнаю голос Рубцова, и слабая улыбка трогает мои губы – капитан жив, значит, надо мной сейчас колдуют наши медики. Значит, выстояли… Или же бой еще идет?
Взъерошив мокрые от пота волосы, с моей головы стаскивают шлем. По глазам бьет яркий дневной свет. Я хочу поднять ладонь, чтобы заслониться от него, но конечности все еще слабы, так что я просто зажмуриваюсь, а затем начинаю часто моргать. Чьи-то руки поднимают меня и перекладывают на что-то мягкое.
– Все закрепили?
– Да.
– Отлично! Давай, опускай лебедку! Нужно доставить его в госпиталь.
Постепенно взгляд фокусируется, и размытые очертания превращаются в людей и окружающие предметы. Невольный вздох изумления вырывается у меня из груди.
Я все еще в Главном Ядре. Вокруг меня суетятся люди в медицинских масках и камуфляже с нашивками в виде кадуцея. Потолок надо мной расколот надвое, а вместе с ним и вся пирамида Генштаба. В разломе видны другие помещения, кое-где бушует огонь. Погнутые перекрытия оплавлены. Похоже на попадание орбитального лазера. А над всем этим все такое же безоблачное синее небо, как и несколько, столь далеких, часов назад. Сквозь дыру в потолке опускается крюк на тросе, и я замечаю парящий над зданием белый гравилет медицинской службы. Я с трудом поворачиваю голову и нахожу взглядом Рубцова. Он стоит рядом и держит край носилок, пока их закрепляют на лебедке.
Я открываю рот, чтобы спросить его, но из моего горла вырывается лишь хриплое дыхание. Гвардеец моргает и наклоняется ближе.
– Да живой ты, живой. Успокойся, – сообщает он мне и хлопает по плечу.
Я мотаю головой.
– С… Справ… Справились? – Мне с трудом удается выдавить только одно слово.
Выражение лица Рубцова смягчается, он одаривает меня скупой улыбкой:
– Ну конечно, справились, парень! Мы же Российская Империя. Мы всегда справимся!
Игорь Прососов
Casus belli
Отель «Люксембург» не был тем заведением, куда вы поведете дочь-гимназистку выпить кофею с крем-брюле. Право слово, вы и сами предпочли бы туда не соваться – даже в случае крайней нужды.
В конце концов, в Столице полно кафе и странноприимных домов, где бедненько, но чистенько. Сказать нечто подобное о «Люксембурге» – погрешить против истины.
Были у богоспасаемого клоповника и преимущества, признаем честно: здесь не задавали вопросов и не отвечали на них. Кроме того, самогонный аппарат в подвале исправно снабжал постояльцев дешевым пойлом. Живого персонала тут почти не держали, зато служебные лифты круглосуточно доставляли в номера отраву с той помойки, которую местный владелец добросовестно принимал за кухню.
Полиция не прикрыла это место только по той причине, что лучше один известный свинарник с сетью осведомителей и ассортиментом жучков (которые регулярно крали), чем сотня неизвестных.
Короче, местечко было в самый раз для меня. Обойди Столицу – лучше не найдешь. Я пробовал.
В общем, сижу я в стандартном «пенале» три на полтора, пьянствую и всячески ровняю с землей моральный облик. Настроение хуже некуда, то ли спеть хочется, то ли на службу в церковь сходить, то ли морду кому набить. Желательно – себе.
Ночка за окном – не дай боже. Темно, пурга заметает, ветер воет… Подозреваю, что воет, – не слышно ничего, звукоизоляция.
Есть, знаете ли, такие ночи… Всякое в них творится: кто петельку мылит, кто на перекрестке семи дорог гостей странных встречает, а кто за стаканом бормотухи сидит, чуть не плача.
За что пьем?
Хороним.
Кого?
Меня. Жизнь несбывшуюся, близкую, как тот локоть, что не укусишь…
Память накатывает, застревает в глазу осколком зеркала тролля. Не вернуться назад, а вернешься – не исправишь. Некого винить. Разве что себя.
…В фехтовальном зале пахло кровью, потом и сталью. Вроде и не пахнет металл, а запах лезет в ноздри, отвлекает, мешает.
Комиссия в большинстве своем дремлет. Скучно. Переэкзаменовка. Нет бы юному кретину с первого раза тренировочного болвана сделать? Чай не бином Ньютона. Вот сейчас будущий офицер помножит железку на нуль – чистейшая формальность, – можно будет поставить подписи под представлением на патент и, наконец, уползти на квартиры, чтобы досыпать уже в горизонтальном положении. А пока сиди да сопи, брат.
Разве что вице-адмирал фон Руэ, командующий Высшим Военно-Космическим, не спит. Улыбается сквозь седую бородку, кивает ободряюще. Вице-адмирал в недоумении: у курсанта отличные оценки по пустотной навигации и штурманскому делу, великолепные по тактике и стратегии – явный кандидат на лейтенантский чин, но почему-то срезался на мелочи, фехтовании.
Не иначе перезанимался. Ничего, сейчас отдохнул, справится, а звездочки мы ему зубами выгрызем, мичманом не уйдет.
Еще не спит маэстро Зимин, грузный толстяк с бесчисленными подбородками, он тоже кивает, но иначе. Ему известно не хуже моего, что случайности тут ни при чем. Разве что если курсант Еремин таки сдаст – вот это будет случайность.
Плевать. Назло всем, жизни, судьбе, собственной неуклюжести сжимаю пальцы на моментально налившейся свинцовой тяжестью рукояти шпаги. У нас не ценят спортивные зубочистки – только «исторические», тяжелые шпаги, почти что мечи, затупленные из соображений гуманизма.
Дурацкая традиция. Кто выдумал, что в век космолетов и боевых лазеров офицер обязан владеть клинком, чтобы подняться на мостик? Да на большей части судов дрын даже в кабину не влезет!
«Благороднейший из умственных видов спорта, превыше шахмат, ибо первейшие в оном добродетели – сообразительность и скорость принятия решения, а цена ошибки – боль». Кто сказал? Не знаю, Зимин цитировать обожает. Поймать бы… И Зимина, и автора цитаты.
Бой начинается. Расслабляюсь. Передо мной болван. Бот. Разве я не могу с ним справиться? Хотя бы чтобы стереть сочувственную улыбочку с лица маэстро?
Терция и кварта, звон и яркие высверки стали. Отбить удар. Клинок ведет по инерции налево, а в грудь уже летит яркой рыбкой шпага бота.
Больно. Падаю.
Запах антисептика. Сижу на скамейке, отпыхиваюсь. Ждал, что Зимин подойдет. Ошибся. Смылся куда-то. Может, к лучшему. Маэстро-не маэстро, а придушил бы, как бог свят.
Зимин не подошел. Зато фон Руэ пожаловал. Сутулый, сухонький, он переминался с ноги на ногу, будто стыдился, словно не я только что опозорился – он.
– Молодой человек, – покхекал тихо. – Сергей Афанасьевич? Это еще не конец. У вас есть еще одна переэкзаменовка. Только… Послушайте старика. Возьмите копье. Возьмете?