Роман Злотников – Российская империя 2.0 (страница 30)

– …он же двадцать лет каторги на рудниках Цереры. Или двадцать пять, если немного не повезет с судьей, – спокойно разъяснил Моисеенко. – И, возможно, скорая смерть от передозировки. Пятьдесят на пятьдесят: либо очухается к утру, либо аллес гут к тому же сроку.

Я сейчас же отправился за Роговским. Черт-те что! Офицер Империи – тяжелый нарк. Как он прошел-то через сеть медицинских проверок? Здесь, конечно, не метрополия, но все же.

И откуда Моисеенко знает все это? Обычный военврач. Им что, в Медакадемии спецкурс читали: быстрая и безошибочная классификация наркотиков? Курсанты, сегодняшняя тема нашей лекции – старый добрый героин. Такая, знаете ли, архаика в мире синтетических новинок…

Роговский, даром что тяжелый интроверт, вник в ситуацию моментально.

– Моисеенко, Игнатьев, составляем протокол изъятия. Вязьмитинов, вот магнитный ключ от командирского сейфа, а вот второй – от кабинета, немедленно отнесите туда ампулы. Игнатьев, голубчик, как только закончим с протоколом, сейчас же берете патрульный антиграв и отправляетесь в штаб отряда с нашим милейшим синеголовиком, а оттуда доставляете аналогичного специалиста в сверхсрочном порядке.

Саша переспросил:

– Не лучше ли дождаться военной полиции?

– Не лучше, Александр Антонович. Во-первых, это приказ. Во-вторых, что там будет думать полиция, это ее дело, а у эскулапов отряда все-таки больше шансов откачать нашего драгоценного гостя, нежели здесь, в условиях санчасти на заставе. Не так ли, господин военврач? – Роговский недолюбливал Моисеенко и по имени-отчеству никогда не звал. Всех звал, а его – нет. На вопрос «почему?» холодновато отвечал: «Мне претит эстетическая всеядность». Что он имел в виду?

– Пожалуй, так, господин поручик.

Моисеенко отвечал Роговскому такой же холодностью.

– Наконец, в-третьих… пока это неразумное создание, – он показал на майора, – путешествует по лабиринтам подсознания, сюда к нам, грешным, может явиться кто угодно с чем угодно наперевес. Аппарат-то подключен и функционирует.

– И отсюда… куда угодно… – тихо произнес Моисеенко.

– Совершенно верно, хотя и практически неосуществимо, пока калибровка внутренних координат отсутствует. Вычислить ее без спецаппаратуры – задачка для небольшого института… Господин военврач, ради ускорения процесса дописываем протокол, и сейчас же связывайтесь с полицией. А я доложу в штаб отряда. Сергей Дмитриевич, отчего вы все еще здесь? Любопытствуете?

…От санчасти до корпуса, где у нас учебные классы, оружейка и кабинет начзаставы, всего-то сотня шагов.

Фиолетовая темень. Три фонаря освещают плац и спортплощадку. Клумба в обрамлении кустов, подстриженных под полубокс, по вечной армейской моде. Дремлющая башня арткомплекса. Лютый концерт псевдоцикад, которые в сезон великой суши стрекочут круглые сутки. Гряда тополлерий у входа в ангар для боевых амфибий. Пух от этих деревьев гуще и плотней, чем на Земле, в тридцати метрах ничего не видно.

Кто-то идет мне навстречу.

Маша. Все волосы в пушинках. Несет большой бумажный пакет.

Мы останавливаемся друг напротив друга, между нами всего шаг. Очень близко.

– Я… я… знаю, что вы там… все… задержались до ночи… и я… хотела вот… вам… вишневого пирога… немного…

Она зачем-то открыла пакет и продемонстрировала: вот он, вишневый пирог! Смотрите! Действительно он, а не что-нибудь другое. На аккуратные квадратики разрезан.

А я как раз пропустил ужин. И так мне ударил в ноздри аромат этого пирога, что я, не думая о приличиях, схватил кусочек и сейчас же слопал. А потом еще один. Маша хихикнула. Мне сделалось стыдно. Что бы ей сказать такое? Позарез нужны мудрые слова серьезного мужчины.

– Очень вкусно. А вы… вы… вы тоже съешьте кусочек. А то мне неудобно одному.

Она посмотрела на меня с удивлением, но послушалась. Мне все никак не шли на ум мудрые слова. Через два дня на заставу вернется ее отец. Я буду просить у него руки Машеньки. Но сначала мне бы спросить у самой Машеньки, она-то согласна или нет? И вот как у нее спросить об этом посреди ночи на улице и с этим… неудобным пирогом…

– Еще возьмите, – говорит она.

А я и предыдущей порции не прожевал. И почему-то мне кажется, что именно сейчас – самый удобный момент, хотя момент, конечно, страшно неудобный.

– Маша, – говорю я. – Маша…

Делаю шаг вперед, завожу сладкую, липкую, всю в начинке, правую ладонь за спину, а левой рукой обнимаю ее. Маша в то же мгновение отводит правую руку с пакетом за спину, а левой обнимает меня.

Ее волосы источают запах цветущей липы.

И вот тогда мы первый раз поцеловались. С полными ртами начинки от вишневого пирога. В свете фонаря у ангара для боевых амфибий. Под бешеный стрекот псевдоцикад. Едва различая окружающее за пеленой пуховой метели.

Мы целовались целый час, не расцепляясь.

Да и потом едва расцепились.

Я люблю ее, я с ума от нее схожу, она лучший в мире человек!

Потом мы доели пирог, весь пирог до последней крошки, и Маша отправилась к себе.

Я же все-таки попытался добраться до нужного кабинета, до сейфа, до… Неужели целый час? Как это никто меня не хватился, ведь у нас тут такое творится!

Да, кстати, она согласна. Еще бы! Как бы она могла не согласиться, ведь мы одно целое, нам порознь жить нельзя. Мы… мы не целуемся, мы воссоединяемся.

В голове у меня цвели сады, распускался салют, звенели ручьи, соловьи хором читали стихи.

У самого входа в корпус ноги мои вдруг лишились сил. Я рухнул ничком, ударился головой о дверь, чудом не потерял сознания. Странно: и руки не слушались меня. Веревки, а не руки! Ха-ха! Как весело!

Будет ссадина, наверное.

Сознание плыло в океане восторга, и вдруг со дна, из глубокой впадины, как древнее морское чудовище, мне явилось слово «парализатор». Я потянулся было к кобуре, но тут салют рассыпался миллионом рубинов прямо у меня в черепе.

…Этот человек был мне определенно знаком.

Я видел его всего один раз, давно, на экране. Мне показали тогда сквернейшего качества фото. И объяснили: чудо, что хотя бы такое фото удалось добыть. Люди подобного рода деятельности стараются не светить свою внешность. Но если ты попался, то тебя сфотографируют принудительно.

И его сфотографировали. В камере предварительного заключения орбитальной тюрьмы на Нептуне. Ровно за двадцать минут до побега.

Сухощавый блондин, лоб высокий, усы и бородка аккуратно подстрижены, шрамик загибается от уголка рта вверх, словно бы нескончаемая усмешечка. Дистиллированно-чистый скандинав.

Теперь он стал на двенадцать лет старше. Мало что изменилось. Разве только на правой щеке у него появилось два бурых пятна неправильной формы. Зараза какая-нибудь? Здесь в сезон дождей заразу подцепить проще, чем сходить по малой нужде. Человек для местной инфекции – тварь желанная, вкусная и питательная. Одних только возбудителей болотной лихорадки аж восемнадцать видов соревнуются между собой за столь лакомую территорию…

Поболел, стало быть, любезный.

Это понятно: в наших гиблых местах очень непросто заслужить должность доверенного помощника при нарколорде Ли Дэ Ване. Придется пройти через трудности и лишения… разного рода.

Полагаю, через пару минут он меня убьет. Ну, или не сам, а кому-нибудь из шестерок отдаст приказ: «Этого – во двор!» Скоро же кончилась моя службишка…

Господи, Маша-то где?

Я успел испугаться за нее, но еще не успел испугаться за себя, когда Харальд Юхансен заговорил:

– Этих шестерых – во двор. Бесполезны.

Он говорил по-русски, без особого акцента. Знал, что я слышу его. Кто-то сбоку – я не видел, кто именно, перевел его слова на японско-корейско-китайское арго, которым пользуется на этой планете сволочь с плантаций мико.

Я лежал на боку в страшно неудобной позе, руки связаны за спиной. Кобура на бедре, кажется, опустела… Где я? Санчасть. Передо мной на полу тело Роговского с дыркой в виске. Чуть дальше – тело Игнатьева с дыркой во лбу. Крови вытекло немного, просто маленькие темные пятнышки.

За спиной у меня шум. Плачет кто-то.

– Девчонок пожалейте! Да что они вам! Они же для вас безопасны! – слышался голос дьякона.

Попадья где-то рядом с ним произнесла то же самое по-английски, потом по-испански, а затем ее ударили, и что-то булькнуло у нее в горле. Может быть, она напилась собственной крови, я не видел…

– Молитесь, – негромко произнес священник.

– Я тебя люблю, Максимушка! Ты слышишь, я тебя люблю! – крикнула дьяконова жена.

– Папа… Папа!

Их вытолкали.

Юхансен спокойно посмотрел на меня. Долго не отрывал взгляда, видимо, хотел убедиться, что я понимаю суть происходящего. Потом вновь глянул мне за спину.

– Сейчас их убьют, Марина Николаевна…

Сейчас же у самой двери прозвучали выстрелы. С десяток одиночных. Не больше. У Ли Дэ Вана работали профессионалы, предпочитавшие не тратить патроны зря. Супруга Сманова протяжно застонала.

– Аха, уже все… – хладнокровно отметил Юхансен. – Мы могли бы… как это?.. оске… ос-кве-рнить… да, осквернить женщин и девушек, это было бы правильно. Мы могли бы ос-кве-рнить и вас. Вы жена нашего врага, это было бы очень правильно. Но на них недостаток времени. А про вас просили не трогать. Не жалко! Но вы запомните, что проиграли, что русские мужчины не оборонили вас. Вы должны помнить.

Сманова неожиданно спокойно ответила ему:

– Я не боюсь тебя. Бог привел тебя к нам за грехи наши, Бог же нас и защитит, а тебя и казнит за твое жестокосердие. Я совсем не боюсь тебя.