Роман Злотников – Рассвет (страница 54)

Вернее сказать, он их обходил.

С раннего детства он ощущал в себе способность предвидеть грядущую напасть. Это было как… блуждая в темноте, чувствовать где-то рядом жар пламени. Жар становится сильнее – значит, нужно менять направление движения, огибать незримое, но оттого не менее гибельное пламя. Поначалу этой удивительной способности он подчинялся бессознательно; принимая свой дар за совершенно естественное чувство – вроде зрения или слуха, которыми владеет каждый. Причин увериться в обратном у него не было – как-то так получилось, что до самой школы крупные бедствия не касались даже периферии его существования: никто из его родных и знакомых не умирал, не болел тяжело, даже не травмировался. Реальность будто затаилась, накапливая энергию, выжидая момент, чтобы ударить наверняка и побольнее…

В то утро второклассник Фима, как обычно, пошел в школу. Пошел… и не дошел. Только свернул за угол дома, как почти сразу же замедлил шаги, морщась от все плотнеющего невидимого жара, а потом и вовсе остановился. И с облегчением повернул назад. Возвращаться домой он, впрочем, не поспешил, погулял еще в близлежащем сквере, удивляясь, почему это никого из его однокашников там не видно. «Наверное, вообще из дома не выходили, – так решил про себя Фима, – один я, дурак, зазря поднимался, впихивал в себя завтрак, одевался, взваливал ранец на плечи… Мог бы подольше в постели поваляться, если б догадливей был. И папа с мамой, вредины, не предупредили! Проводили как ни в чем не бывало!..»

Дома он, лелея в себе легкую обиду, лег подремать перед телевизором. Да и заснул.

Пробуждение оказалось скверным: оглушающим, раздергивающе непонятным, пугающим. Оба родителя, что-то крича, бегали по комнатам; мама, то смеясь, то плача, то и дело обнимала Фиму, прижимаясь мокрой щекой к его теплому сонному лицу, о чем-то все спрашивала, спрашивала, тормошила Фиму, который и догадаться не мог, что происходит. Папа, гримасничая и всхлипывая, зачем-то ощупывал Фиму, словно не веря, что перед ним его сын, а не кто-то другой…

Как выяснилось, в кабинете, где у второклассника Амфибрахия Сатарова должен был проходить первый урок, обрушился потолок. Никому из тех, кто в тот момент находился в кабинете, выжить не удалось.

Лишь только уяснив эту новость, Фима ахнул:

– Почему же они туда вошли?

– Да разве кто-нибудь мог догадаться?! – воскликнула мама.

– Ну конечно! – развел руками Фима, чувствуя, как закипает в нем панический ужас от окончательного осознания произошедшего. – Что ж они?.. Совсем глупые?..

Дальнейший диалог получился таким путаным, что Амфибрахий его совсем не запомнил. В памяти его удержалось лишь одно: в тот день он понял – способностью отчетливо ощущать приближающуюся катастрофу, кроме него, не обладает никто во всем мире.

Странно, но тогда это открытие стало для него неприятным. Ну вроде как вдруг найти в себе какое-то уродство, нечто наподобие лишнего пальца или большущего родимого пятна.

Со временем, понятно, мнение Амфибрахия по этому поводу немного изменилось. Но именно немного, а не кардинально. Столкнувшись когда-то с непониманием, стыдясь своего дара, постоянно чувствуя, как чувствуют застарелый зудящий шрам, вину за то, что мог тогда предупредить беду, спасти двадцать шесть жизней (именно столько погибших обнаружили под завалами) – и не предупредил, не спас, – Фима решил никому больше о своей способности не рассказывать. Более того, несколько лет подряд он честно пытался избавиться от своего дара, уравнять себя с прочими – для чего, насилуя собственную природу, упрямо пер напролом, навстречу обжигающему дыханию невидимого пламени, каждый раз уговаривая себя не сворачивать с пути… и каждый раз все-таки сворачивая.

Он благополучно окончил школу, отслужил в армии, демобилизовавшись, поступил в политехнический институт. Все эти жизненные вехи Фима миновал безболезненно и ровно, они промелькнули, как остановки за окном автобуса. Ни разу за свои двадцать два года Фима не дрался, никогда его не обворовывали; передряги, аварии, несчастные случаи, стихийные бедствия не сотрясали его судьбы, расходуя свои силы на других, не на Фиму.

И чудесный дар его все не угасал.

Конечно, не раз, ощущая в обозримом будущем зреющую, подобно ядовитому бутону, беду, он пытался предупредить о ней окружающих. Да разве его слушали, разве верили ему? Он ведь не мог рассказать, в чем, собственно, дело, что именно должно случиться, не умел и не мог ничего объяснить. Единственное, что было в его силах: бродить в окрестностях предполагаемого бедствия и соваться к каждому встречному-поперечному, а то и кричать, размахивая руками, убеждая тех, кто случился рядом, держаться отсюда подальше… К тому же чаще всего грядущая опасность касалась его одного и никого больше. Гибельный заряд выстреливал и, не найдя цели, развеивал злую мощь в пространстве, не оставляя по себе никаких следов – и, следовательно, никаких доказательств Фиминой прозорливости. Несколько раз наряд полиции доставлял охрипшего от отчаянных попыток докричаться до соотечественников Амфибрахия в отделение, а оттуда, ясное дело, отправлял в приемную психиатрической клиники… Когда встал вопрос о постановке его на учет к районному психиатру, Амфибрахий Сатаров свои безнадежные попытки достучаться до беспечных и бестолковых сограждан оставил.

Позже – это было вскоре после того, как он окончил школу, – Амфибрахий стал замечать за собой и кое-что еще. Окрепло в нем ощущение того, что в отношениях его сознания и окружающей действительности имеется обратная связь. Не только реальность может влиять на него, но и он может влиять на реальность. Смутное понимание этого давно тлело в нем неоформленным, пока в один прекрасный день он не обнаружил, что – если по-особому присмотреться – можно увидеть мир совершенно иначе. Приложив усилие, можно было как бы заглянуть вовнутрь бытия, словно в сердцевину громадной машины, за непроницаемой для обычных людей оболочкой которой таилась сокровенная механика. Постепенно он приноровился замечать и выступающие на поверхность реальности рычажки этого потайного механизма, постепенно научился оперировать ими, внося собственные коррективы в сложнейшее мельтешение невидимых шестеренок и лопастей. А рычажков этих было разбросано вокруг в великом множестве: правда, об истинном предназначении их никто, кроме самого Фимы, не догадывался, никто, кроме Фимы, не понимал и не чувствовал, что если в определенный день и час повернуть, к примеру, гайку на винте, держащем створку старого кухонного ящика, на полных два оборота вправо и три с половиной оборота влево – не только створка перестанет скрипеть и будет закрываться ровнее, но еще и старый тополь во дворе дома не рухнет назавтра же, сокрушив балкон фиминой квартиры, а преспокойно простоит до следующей осени, когда его в обычном порядке спилят работники соответствующей службы… Переставленный вовремя с подоконника на пол горшок с огненно-алой гортензией уберегал от пожара в подъезде. Приобретенная в супермаркете на другом конце города детская игрушка – резиновый Скрудж Мак-Дак с долларовой пачкой в ручонках, – оставленная в тот же день на парапете моста через Волгу (ровно на двадцать четвертом сегменте парапета), гарантировала прибавку к зарплате.

Со временем Фима привык выполнять все эти странные для возможного стороннего наблюдателя ритуалы регулярно: меняя ход будущих событий так, как ему этого хотелось. Правда, меняя только для себя. На судьбу других людей он влиять не мог, не представлял, как это сделать.

К двадцати годам Амфибрахий Сатаров проштудировал чертову уйму литературы по интересующему его вопросу энергетики пространства – от псевдоисследований псевдоученых до вполне себе серьезных трудов по квантовой физике. Но его дар не стал для него понятней. Все, чему Фима научился, он постиг только на собственном опыте, путем бесконечных попыток и постоянных наблюдений. И он не мог не чувствовать необозримость океана тайных знаний, оставшихся от него скрытыми… Некому было помочь ему разобраться!

Впрочем, и те навыки, что он сумел приобрести, оказались поразительными. Фима научился, ни много ни мало, формировать собственное ближайшее будущее.

Просто говоря – он загадывал желания, и они исполнялись; с разной степенью точности, но всегда неизменно.

Обстоятельства послушно складывались таким образом, что реальность подстраивалась под Амфибрахия Сатарова. Необходимая денежная сумма обнаруживалась в подкладке старого пальто или в потерянном кем-то кошельке, толкнувшемся ему под ноги в уличной толкотне, или в кассе почтового отделения, где он купил лотерейный билет. Уголовники, ищущие добычи, да и просто пьяные хулиганы избегали появляться в привычном ареале своего обитания в то время, когда там случалось бывать Фиме. В институте на экзамене ему попадался именно тот билет, который он учил. Даже старшина Попадайло, гроза и ужас воинской части, где проходил срочную Фима, свирепый ротный старшина Попадайло, известный садист и пьяница, самим фактом своего существования нарушавший гармонию бытия, ни разу за все годы службы Амфибрахия не удостоил его ни единым внеочередным нарядом…

Кто бы другой на месте Фимы выстроил блестящую карьеру, ограбил бы действительность, выкачав из нее какие только возможно привилегии, поднялся бы до необозримых высот, подчинив себе все и вся. Но Амфибрахию Сатарову ничего такого не хотелось. Реальность и без того исправно подчинялась ему – чего же больше? Ему достаточно было одного осознания: что он способен достичь, чего пожелает. Кому и зачем доказывать это на практике? Разве истинный властелин посылает подданных на смерть или дарует им полцарства только ради того, чтобы лишний раз убедить себя, что он – властелин?..