Роман Злотников – Рассвет (страница 18)

– Что ж получается – бесплатно вкалывать? Как при советской власти? Накося выкуси, я теперь предприниматель, мне каждая минута дорога. Время – деньги, слыхали? Поищите других дураков!..

Дураки нашлись в лице тех же витязей, а также волонтеров из Саратова, среди которых большинство являлось активными участниками сайта «so-ratnic.ru».

Впрочем, первое время кое-кто из кривочцев и посещал субботники и воскресники, но не по причине проснувшейся сознательности, а потому что Пересолин распорядился организовать для работников горячие обеды. Вяло проковырявшись до полудня, горожане, пожертвовавшие гарантированным Конституцией отдыхом, по окончании обеда бесследно исчезали. После второго такого случая витязи решительно погнали халявщиков в шею. А следующей же ночью кто-то переколотил фонари на центральной улице имени В. И. Ленина.

Тогда у Пересолина случился нервный срыв. Он пригласил к себе Олега, последнее время целыми днями пропадавшего на строительстве диковинной своей палестры, и в категоричной форме заявил, что намерен раньше срока снять с себя полномочия. Сомик вместе с Двухой случайно оказались свидетелями этого разговора.

– Сил нет никаких, понимаешь?! – одной рукой держась за сердце, а другой колошматя по столу так, что разлетались во все сторону бумаги и карандаши, кричал Евгений Петрович. – Нет, опти-лапти, никаких сил! Это что за народ такой? Чем больше для них делаешь, тем больше они требуют! А то, что уже дадено, стремятся обгадить! Ты знаешь, что директор школы, на ремонт которой у нас денег не хватило, накатал жалобу губернатору? Дескать, руководство тех школ, что мы сумели отремонтировать, бюджетные деньги с мэром… со мной то есть, попилило, потому и ремонт получили. А ему, честному, ничего не досталось. Почему же при Налимове, опти-лапти, никто никому не жаловался, хотя он ни черта для Кривочек не сделал и не собирался? Объясни: почему? Я не понимаю… Про фонари слышал? Это как? Как это? В голове не укладывается… Вызвал к себе Щукаря, мента нашего главного: найди мне этих неандертальцев, кровь из носу! В глаза им хочу посмотреть! А он руками разводит: надо камеры наблюдения на улицах устанавливать…

– Так и камеры раздраконят… – вякнул было Двуха.

Пересолин, вздыбив усы, ожег его свирепым взглядом.

– А Игорь в чем-то прав, – задумчиво проговорил Трегрей. – Что толку в камерах, если причина происходящего – в головах у людей. Туда-то камеры наблюдения установить не представляется возможным…

– А что тогда делать? – взвился Евгений Петрович. – Что?!!

– То, что должно, – ответил Олег. – Служить.

– Кому?!!

– Народу, конечно.

– Народу?!. Этим, которые!.. которым!.. – зашелся Евгений Петрович в крике, сорвал голос, надсадно закашлялся, схватив со стола чудом уцелевший стакан с чаем, шумно отхлебнул.

– Этим, которые, – подтвердил Олег. – Какие бы они ни были, других нет.

Пересолин поднялся, потирая горло, прошелся по кабинету.

– А мы и… служим… – хрипло выговорил он, покашливая почти после каждого слова. – Действительно и в прямом смысле слова служим… народу, который ревностно следит, чтобы мы не того… не расслаблялись. Чтоб получше служили. Только сам он, народ этот… что-то не сильно разбежался служить кому бы то ни было. Только и следят… чтобы куски мимо ртов не пролетали… Почему раньше такого не было, а? При Налимове?

– Разбаловали халявой, вот почему, – сунулся и Женя Сомик.

– Налимов и подобные ему, – проговорил Олег, – личным примером убедили население, что власть – это привилегия. Вступивший во власть вправе удовлетворять собственные потребности за счет других, и греха в этом никакого нет…

– Власть – это крест! – выпучив глаза, отчаянно прохрипел Пересолин. Для пущей убедительности он застыл на месте, раскинув руки. – Тяжеленный крест! Шипованный!

– …Потому требовать что-либо от «власти-привилегии» представлялось делом смешным в своей бессмысленности, – договорил Олег. – Мы же – явили людям иную реальность. Заставили осознать тот факт, что на власти лежит бессомненная ответственность за плоды службы. Это уже победа…

– Победа?!. – ахнул Евгений Петрович. – С такой победой, опти-лапти, и поражений… не надо!

– Очередь за тем, чтобы втолковать людям, что и они в свою очередь несут ответственность за свою деятельность – перед страной и теми, кто ее представляет, – сказал Трегрей. – Это, конечно, посложнее будет.

Пересолин как-то неожиданно сник, будто побежденный безмерной усталостью, задушившей возбуждение. Он тяжело бухнулся в свое кресло, опустил локти на стол, повесил голову…

– Посложнее будет… – не поднимая головы, прогудел он. – А полегче будет ли, опти-лапти, когда-нибудь?

– Бессомненно, – твердо ответил Трегрей.

– Ох, сомневаюсь…

– Ничего нет невозможного, – поддакнул Олегу Двуха. – Ибо лишь практика – мерило истины.

– Евгений Петрович… – Олег обошел стол, встал над Пересолиным, положил ему руку на плечо. – Как бы то ни было, крест надобно нести до конца, никак нельзя бросать его. В самом начале пути он особенно тяжел… Возьмите отгул на пару дней, отдохните.

Мэр Кривочек Пересолин несколько минут молчал, вздрагивая плечами. Потом поднял голову – глаза его, ожившие, поблескивали.

– На рыбалку поеду, – нерешительно выговорил он. – Да, на рыбалку. Один, чтоб никого рядом… Найду местечко, расположусь и первый день буду просто лежать на бережку, травинку закусив. – Голос его окреп. – Слушать, как речка шумит, как комары гудят в кустах… Птички над водой – чирк, чирк… Как стемнеет, костерок разведу…

Двуха с Сомиком обменялись тревожными взглядами, как бы интересуясь друг у друга: не впал ли мэр Кривочек в истерический бред?.. Трегрей безмолвно успокоил их, мягко махнул рукой – все в порядке.

– А уж на утренней зорьке расчехлю удочки – и начнем! – продолжал грезить Пересолин. – Ну, само собой, с вечера прикормить надо будет – это святое…

– Евгений Петрович, – негромко позвал Олег. – Вы прямо сейчас и поезжайте домой, выспитесь. А дела на заместителей оставьте. Они ребята стоящие, не подведут. А если что – мы поможем, не сомневайтесь.

– Да? – встрепенулся Пересолин. – Это можно. Домой – это хорошо. Выспаться – это отлично. А то жена плакаться начала: мол, семье никакого внимания…

Он обвел присутствующих влажными глазами и выговорил, слабо улыбнувшись:

– Спасибо, ребята…

Это было в начале лета. И вот теперь – очередной демарш неугомонных кривочцев. Тимохин пруд…

Раскинулся он в самом центре Кривочек, этот пруд. Если с главной площади пойти точно в направлении указующего перста ее бессменного часового – гранитного Ленина, – минуешь кольцо пятиэтажек, немного углубишься в частный сектор – и, пожалуйста, откроется тебе Тимохин пруд: площадью с футбольное поле, заросший вкруговую по берегу высоченной стеной осоки, в которой каждой весной прорубается множество коридоров, ведущих к воде. Проберешься по такому коридору, шурша осокой, чавкая илистой грязью и вздрагивая от укусов прудовых комаров, что по какой-то неведомой причине ненавидят человечество гораздо сильнее своих сухопутных собратьев, и выбредешь к неподвижной водной глади, где мирно дрейфуют островки зеленой тины, из которых торчат горлышки пластиковых бутылок, клочья целлофановых пакетов и прочая дрянь.

Впрочем, Тимохин пруд вполне можно отыскать и безо всяких ориентиров – просто по запаху. Только в окрестностях поднимается мало-мальский ветер, как по всем Кривочкам разносится непередаваемый аромат сырой гнили и, почему-то, тухлой рыбы, каковой, кстати, в пруду не лавливалось уже много лет.

История названия Тимохиного пруда, кстати говоря, небезинтересна. Котлован под этот пруд выкопали в середине семидесятых прошлого века – нужен был водоем для водоплавающей домашней птицы (в те времена Кривочки были никаким не городом, а средней руки колхозом). Причем выкопали котлован без применения какой-либо техники, а исключительно с помощью лопат, заступов, тачек и здорового социалистического энтузиазма. Этим фактом кривочцы, даже те, кто поселился в городе спустя десятилетия после появления котлована, очень гордились. Когда же колхоз развалился, а гусей и уток в больших количествах кривочцы держать перестали, надобность в водоеме отпала, и воду туда больше не качали. Месяц не качают, другой не качают, полгода не качают, год… А пруд стоит себе и пересыхать не думает! Видно, пробудились на неглубоком дне какие-то подземные источники. Местные этому обстоятельству были только рады – развлекательный водоем в двух шагах от жилья: хочешь – купайся, а хочешь – рыбачь. Удобно. Только вот как ухнул в небытие безвременья колхоз, так и присмотр за прудом прекратился. Некому стало чистить дно, выкашивать осоку, приводить в порядок берега. Безымянный пока еще пруд постепенно увязал в запустенье.

А в начале девяностых некто Тимоха, отчество и фамилия которого за давностью лет утратились, гулял в Кривочках свадьбу. Отгулял первый день честь по чести, как полагается, а на второй вздумалось ему прокатиться по пруду на рыбацкой деревянной лодке. Погрузил Тимоха в лодку самого себя, похмелившегося и веселого, невесту, гармонь в комплекте с гармонистом, пару верных товарищей и ящик водки.

Как того и следовало ожидать, лодка перевернулась на самой середине пруда. Может, Тимоха чересчур усердствовал, когда верные товарищи кричали: «Горько!», может, гармонист с излишним рвением растягивал мехи своего инструмента – правды теперь уже никто не узнает. Главное, что выплыть удалось всем пострадавшим, даже лодку вытянули, даже выволокли на берег гармонь вместе с уцепившимся за нее мертвой хваткой отчаянно матерящимся гармонистом.