Роман Злотников – Пушки и колокола (страница 26)

Булыцкий задумался. Ведь прав был Лель. Хоть и жалость душила, на доходяг убогих глядя, так на то и давили сирые эти. А ведь дай им работу, так и вопрос: захотят ли они сменить относительный покой и беззаботность нищенской жизни на достаточно суровые будни тех же носильщиков? И если честно, то, глядя на побирушек, не был уверен Николай Сергеевич в том, что те выберут второе.

– А что тут думать? – выдохнул Николай Сергеевич. – Прав ты, Лель. Ты вот чего: каблучки ладь по задумке моей. А народец я подыщу.

На том и порешили. Булыцкий, в очередной раз чертыхаясь об отсутствии бумаги, нацарапал на кусках бересты примерные чертежи; чего он хочет получить-то, и Лель, на пару дней крепко задумавшийся, взялся за дело, и тут уже – без заминок. Несмотря на неторопливую манеру говорить, работу свою мастер знал четко. Так, что уже по чертежам прикидывал: где и в чем недостатки конструкции могут вылезти и как их лучше исправить. Неделя маеты – и вот пять каблучков готовы. Хоть ты и сейчас бери, да вперед. А к тому времени уже и народ сыскался. Сыновья крестьян обнищавших. До посевной еще дожить, а харч уже и заканчивался. Вот и маялись они, заработками случайными перебиваясь. А тут тебе на подарок! Ни один из тех, кому Николай Сергеевич предлагал каблучки тягать, не отказал. Более того, молва быстро разлетелась, и народ напрашиваться начал: возьмите, мол. Не пожалеете. Тут сразу тебе и две задачи решились: юнцов, да погорячее – в потешники. Не прошедших «военную комиссию» – в артели или в рикши. А там и конструкции «на рейды» вышли. Примитивные. Грубые. Тяжеленные. Но все одно – отрада.

Поначалу, правда, плохо пошло дело. Народ, непривычный к таким транспортным средствам, чурался, а Киприан с Дионисием, так те вообще анафемствовать едва не начали.

– Не позволю! Не бывать в Москве порождению диавольскому! – гневно сотрясая бородой, бушевал священнослужитель.

– Господь с тобой, владыка, – от такого поворота едва дар речи не потеряв, только и нашел, что пролепетать Николай Сергеевич, – где же ты порождение углядел-то?!

– Что леность порождает, то от диавола!

– Да какая леность? – придя в себя, начал обороняться пенсионер. – Артель, молитвы творя во здравие князя, неделю всю маялась – раз! – преподаватель принялся загибать пальцы. – Вон, парни тягать их будут; тоже ведь труд нелегкий – два! Чем на папертях попрошайничать, народ, вон, впрягся – три!

– А сесть в такую, чтобы несли тебя, не грех, что ли, а? Человеку ладному заместо того, чтобы со статью должной пройти, в коробочке твоей, хоть бы и полсотни шагов, трястись! Что? Не леность?

– Так, по-твоему выходит, ратник да дружинник каждый сам себе по мечу выковать должен?

– С чего бы то?

– С твоих слов и выходит.

– Ты, Никола, не лукавь! – пригрозил в ответ Киприан, впрочем, уже не столь категорично. – Ты меч с редькой не путай!

– Рясу сам небось шил?

– У меня других дел невпроворот.

– Так, может, и тебе иной раз на каблучке будет правильней доехать? – вкрадчиво поинтересовался Булыцкий. – Оно, чтобы на дела богоугодные времени больше оставалось, поправь, если я чего путаю, да мне сдается, что так оно все. Хотя, – показно-равнодушно пожал тот плечами, – тебе видней.

Киприан замолчал, и учитель, уже успевший изучить нрав священнослужителя, предпочел не прерывать размышления своего собеседника.

– Сам спаситель наш, Иисус Христос, говаривал: «Не думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир пришел я принести, но меч!»[56] – чинно начал Киприан. – И не вливают вина молодого в меха ветхие; а иначе прорываются меха, и вино вытекает, и меха пропадают, но вино молодое вливают в новые меха, и сберегается и то и другое[57]. Так и ты, Никола, с невидалями своими уклады старые, как мечом, рубишь. Так и мы, грешные, вино молодое иной раз в меха древние влить желаем, вопреки наставлениям Спасителя. Просите, и дано будет вам, ищите, и найдете. Подать тому, кто за труд донести меня возьмется. Все одно благочестия больше, чем тех, кто милостыней перебивается, кормить. Ты, – поглядев в упор на собеседника, продолжал Киприан, – иной раз с речами своими, что змей-искуситель. Уж и я, окаянный, делом грешным поначалу тебя лжепророком мыслил, пока плоды дел твоих добрых не узрел. А ведь Иисус Христос поучал по плодам отличать таковых. Собирают ли с терновника виноград или с репейника смоквы? Так и всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые[58].

– Благодарю тебя, владыка, – поняв, что служитель сказал все, что хотел, поклонился трудовик.

– Ты мне бумагу обещал, – парировал владыка. – Где она?

– Кто же бумагу без мельницы делает? – несмотря на столь крутой маневр, тут же нашелся трудовик. – Вон, лед сойдет, так и за бумагу возьмусь, коли Дмитрий Иванович в поруб не отправит; не люб он со мной нынче, – решив воспользоваться удачным стечением обстоятельств, ввернул пришелец, рассчитывая на то, что удастся заручиться поддержкой столь могущественного союзника.

– Так и дай ему, что просит, – митрополит, разумеется, был в курсе событий.

– А как, если неведомо мне, где серы добыть?

– Мож, и бумагу неведомо, как робить, вот и отговорки выдумываешь?

– Владыка?!

– Мож, и не думаешь бумагу ладить, обещаниями пустыми накормив легковерного?

– Владыка, не хули почем зря! Почто бы мне лукавить?!

– А мне почем знать?

– Будет тебе бумага. Будет! – насупился в ответ учитель.

– Князь, почитай, уж год третий пороху ждет.

– Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам!

– Ох, лукавишь.

– На что мне лукавство? Корысть какая? – сам того не замечая, Николай Сергеевич перешел из наступления к обороне.

– А мне почем знать? Ты, Никола, не так прост, как себя кажешь. Ты… – затряс головой Киприан. – Бог тебя любит, да начинания твои все. Что ни задумаешь, так то и лад, хоть иной раз и непотребицей сдается, – совсем примирительно закончил служитель, давая понять, что инцидент исчерпан.

– Благослови, отче, – склонился преподаватель.

– Благословляю на дела великие, – смиренно отвечал тот. – Третьего дня с Дионисием в посольство собираемся, вернусь – за бумагу спрошу, ежели Дмитрий Иванович за порох раньше не спросит, – холодно улыбнулся служитель.

– Так научи, владыко, как сделать, чтобы до беды не довести.

– Князь к себе подзывает многих, да только званых много, а избранных мало.

– Как слова твои понимать? – насторожился Николай Сергеевич.

– Немало грехов тяжких сотворил Великий князь Московский, – задумчиво глядя куда-то сквозь Булыцкого, после недолгого молчания проронил митрополит. – Гордынею да сребролюбием ослепленный, возомнил он себя выше самого Бога. А за то ему и знамения были присланы свыше. Образумился тогда Дмитрий Иванович, да только попусту все. Искуситель он ох как хитер. Вместо того чтобы против Орды идти, с жаждою власти ослепленным Тохтамышем союз заключил. А ведь сказано: если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму.

– Так и что? – уже поняв, о чем идет речь, осторожно поинтересовался пришелец.

– И то, что тебе, Никола, решать, за кем идешь ты.

– Я за Русь Великую иду! – насупился в ответ учитель.

– Вот и реши, с кем тебе лепше. Мое тебе благословение да наказ: бумаги до осени дать. Дашь, так и мне знак будет. А я пока милость сотворю: перед князем за тобой слово молвлю.

– Благодарю, владыка, – поклонился в ответ пенсионер.

– Призванный ты, Никола, – вновь улыбнулся священнослужитель. – А коли так, то и в гордыню свалиться недолго. А нельзя, никак нельзя, Никола. Нам еще власть Орды стряхивать. Милость Божья да науки великие нам в помощь. За тем и иду в Царьград.

– Я понял тебя, владыка.

– Вот и славно.

– А с каблучками-то что решишь?

– С каблучками? Бог с ними. Пусть будут. Глядишь, и впрямь душу чью-нибудь от греха спасешь.

В итоге со скрипом, но пустили, наконец, по улочкам узеньким московским каблучки. Вот только сразу дело не пошло; чурался народ конструкций странных. Да еще и прозвище прилепили – гробы. Приуныли молодцы, а за ними – и Николай Сергеевич. Думал, может, бросить все! Да вроде ездят те, кто побогаче. Да то – одна-две поездки в день. Смех, да и только. Разве что на харч возницам. А пока думал – весна. А с нею – распутица да каша под ногами. И вот тут-то и наступил час звездный гробов. Мало кому хотелось кашу ногами месить или по мосткам прыгать. Вот и начали каблучки подзывать. Один, другой, третий. И забегали по городу парни, в деревеньки домой отправляя при случае гостинцы на радость измаявшейся в ожидании посевных работ родне.

А тут и посевная! Только парни сообразили, что каблучки носить – оно всяко выгодней, да и надежней. Как ни крути, а харч всегда будет; причем и ждать не надо. Почти все и решили остаться при Москве, смены распределив да по двое бегая к отцам в помощь. Вот и получилось, что сам об этом не задумываясь, первую организованную артель создал, специализирующуюся не на производстве, но на оказании сервисных услуг. Народу, вон, тоже полюбились каблучки те. Да так, что прозвище обидное «гроб» забыли да начали звать кузовками. А парней, их таскающих, – «потягами».

То сейчас вспоминать чудно, как приняли новшество это. А тогда ведь не до смеху было. Погруженный в воспоминания, уже на подходе к воротам заприметил преподаватель свободных «потяг».