Роман Злотников – Пришельцы. Земля завоеванная (страница 82)

– А тот, русский, – перебил ученика Анатолий, видя, как Довлет снова поднимает пистолет, – ты не пытался его найти? Твоя мама не говорила, как его зовут?

– Говорила. Он сам ей сказал: «Я Сидоров», а потом еще другое говорил, когда ему плохо было, а она совсем не знала его языка и не поняла даже, в каком городе искать. А когда я послал запрос, ответили, что человека с таким именем в России нет. Теперь-то я понимаю, что «я» – это не имя. – Сидоров хихикнул, смешно дернув широким носом. – Представляю, как смеялись люди, которые получили мой запрос.

– А меня назвали в честь моего деда, – вмешался Сундуй, каким-то внутренним чутьем поняв, что можно включиться в разговор.

– А вас? – Довлет повернулся к Анатолию Сергеевичу: – Вас в честь кого назвали?

– Мне имя брат выбрал. Старший. Он погиб. – Анатолий понял, что потерял контроль. Быстро бросил взгляд в угол, где жался к стене Угэй. Неверное слово могло стоить ученику жизни. – Я очень его любил. И твои братья и отец любят тебя, Довлет, и, думаю, им больно будет узнать, что ты устроил такое в университете. Может, отдашь мне пистолет? Мы все решим, обещаю тебе.

– Я не буду говорить, что ты стрелял мое ухо, – радостно подхватил Йа. – И Угэй не станет ничего говорить, так? – Он повернулся к сириусянину и что-то забулькал на сайдири. Угэй затряс головой, сперва только подбородком – по-своему, потом заставил себя несколько раз коротко кивнуть.

– Он не станет говорить, что ты хотел его убить, – выставив перед собой ладони в успокаивающем жесте, перевел Сидоров.

– Вы бы поверили ему? – безупречно вычленив самое слабое звено, Довлет уставился на учителя. – Я видел, как вы не хотели на уроках на него смотреть. Зря не ушли, когда я говорил. Я просто хотел объяснить этому слизню, где его место… Всегда вы такой, слишком честный, чтобы глаза отвести. А от него отводили. Пришельцы вашего брата убили, так?

– Твои бы ум и наблюдательность, да в мирное бы русло, Алекберов, – побелевшими губами ответил Анатолий. – И охраннику на входе хорошенько мозги прочистить, чтобы лучше проверял горячих парней на наличие холодного и огнестрельного.

– Выходите сейчас. Живо! – крикнул Довлет. – Вы же ненавидите этих серых тварей, но вам совесть не позволит дать мне проучить его. Вот и идите! Скажите, что я послал вас привести переговорщика. Позвоните моему отцу и в посольство. Только – убирайтесь вон. Я думал, вы сильный человек, а вы такой же слизняк. Злитесь на серожопых, что брата потеряли, морду от Угэя воротите, а ствол достать и поквитаться – кишка тонка. Я все думал, что такое эта ваша толерантность? А это вы, умные трусы, так слабость свою называете. Вы не мужчина. Вот я – мужчина. И те, кто думает и поступает, как я. Те, кто дает оружие, а не пичкает день за днем тухлой толерантностью, будь проклято это гнилое слово вместе с вами!

Капитан следил через прицел, как стрелок перемещается по комнате.

– Ну что серожопый? Жив?

– Сириусянина не вижу, Главный. В углу жмется. Вылезет – дам знать. Отбой.

– Сириусянин, ёпть, да? Похами мне еще, Дима. Серожопый. Как в Кот-д’Ивуаре тогда, а? Опять нам с тобой спасать мартышек от пришельцев. Факультет космической дружбы, ёпть. Ждем приказа, а потом так их подружим, что мало не будет. Все понял, Дима? Отбой, Второй.

Главный был из тех, кто так и не смирился с тем, что они среди нас. Здесь, в российской провинции, присутствие сириусян было не так заметно. Пришельцам нужно было тепло, они жались к экватору. Туда и высадились первые корабли осенью двадцатого года. Дмитрию тогда было восемнадцать – как этим мальчишкам в кабинете политеха. Аккурат под осенний призыв исполнилось: поцеловал знамя, ускоренные курсы летчиков – и в Африку, с чужими воевать. Главный был тогда еще совсем не главным, а простым лейтенантом Мишей Косяковым. Вдвоем остались под Ямусукро, когда, якобы приняв российские флаеры за боевой патруль сириусян, звено атаковала стайка пиндосских «невидимок». Устроили они тогда Хьюстону проблемы, но потеряли половину ребят и машин. Свой флаер Димка воткнул в центр футбольного поля на Рут да Мами Адджоуа. Пришел в себя он только в маленькой, оклеенной постерами квартирке, обнаружив свежие повязки на ребрах и голове и миниатюрную африканскую девушку, мирно спящую на его левом плече. Чтобы хоть как-то отблагодарить за спасение, он оставил ей все, что нашел в карманах – просто свалил горкой на столе мятые деньги, пластиковые карты, в надежде, что она сумеет как-нибудь обналичить его невеликий капитал. И успел отыскать запутавшегося в стропах Косякова на дереве в самом начале улицы д’О – до группы испанских пехотинцев. Конкистадорам достались только тела двух лягушатников, над которыми те вдоволь поглумились, пока Дмитрий на парашюте доволок Главного в какие-то заросли и сумел через его комп связаться со своими. Их подобрали через сутки. А когда Дмитрий вышел из госпиталя – война с пришельцами уже закончилась. Ватиканской конвенцией решено было разрешить визитерам из окрестностей Сириуса проживать по бессрочной гостевой визе в любой стране земного шара. Поэтому своего первого «серожопого» Капитан увидел много позже – когда приезжал в Москву по делам службы.

Кроме омерзительной, обрамленной костяными гребнями рожи, ненавидеть его было не за что, поэтому Дмитрий решил остановиться на позиции «доверяй, но проверяй»: старался говорить о пришельцах в меру спокойно, но, на всякий пожарный, выучил матчасть: слабые места инопланетного противника, способы парализовать и уничтожить космического врага.

Признаться, и сегодня, когда спецгруппу вызвали в политех на «задачу С», – первой мыслью было, что стрелок – сириусянин. Но тот сидел в углу, не высовываясь, так что даже ни один из снайперов не мог с уверенностью сказать, что «серожопый» в здании. Подтверждалось это скорее методом от противного: первый в городе инопланетный студент не находился нигде, а значит – мог быть только в кабинете со стрелком.

Угэй, казалось, стал вдвое меньше, съежившись в углу. Его липкий пот лил на пол и парту, пачкая пиджак Сидорова, от которого под действием кислоты осталось совсем немного. Только белела в бурой куче расползшейся ткани нашивка факультета – четверка разноцветных рук в круге земного шара.

Довлет схватил Анатолия Сергеевича за руку и толкнул к двери, указывая на нее пистолетом.

– Мне казалось, правильно будет учить вас поступать и думать, как я. – Анатолий Сергеевич шагнул к ученику, но остановился, поняв, что сделает только хуже. – Ты прав, я сам себе казался таким терпимым – и оказался не готов к тому, что с нами будет учиться Угэй. И на старуху бывает проруха. Есть у русских такая идиома. Но если ты спросишь сейчас, как надо поступать, то я снова отвечу: поступай, как я. Как Йа. Как он.

Сидоров вздрогнул. Ярко-синие глаза на смуглом открытом лице наполнились такой грустью, что Анатолий Сергеевич почти физически ощутил волну сострадания.

– И жить, как будто ничего не произошло? Будто они не забрали у нас планету?

– Можно мне в туалет? – тихо попросил Туан.

– Зассали мы, получается, Анатолий Сергеевич, – погрозил вьетнамцу пальцем Довлет.

– Можно подумать, планете легче будет, если один мальчик убьет другого, – ответил Анатолий, с досадой глядя, как ерзает на стуле Туан, дожидаясь, пока ему разрешат выйти. И сегодня разрешить ему учитель не мог.

– Я мужчина. И если так сделают все мужчины, лучше уж точно будет, – гордо задрав подбородок, проговорил Довлет. – Иди, Туан. Скажи, пусть телевидение позовут. Тогда пущу сюда переговорщика. Нужно, чтобы все видели, что на этой планете еще есть мужчины, способные забрать жизнь захватчика.

Вьетнамец сорвался с места и исчез за дверью. Все невольно посмотрели ему вслед.

– Они никогда с нами не воевали…

– Что? – Довлет посмотрел на Йа, и тот продолжил:

– Мой отец прилетел на первом корабле. И они за все время не сделали ни одного выстрела. Только посылали на Землю своих, чтобы те спасали людей, которым сделали боль солдаты. Отец всегда говорил: «Нам никогда… не понять, почему на вашей планете так любят убивать». Они просто пришли в гости, потому что их планете нужно немного отдыхать. Привезли с собой знания, оборудование, специалистов. Приняли наши правила, признали законы, согласились на нашу ненависть, хотя могли просто убрать людей, как пыль, как мусор. – Йа провел ладонью по столу. – Но отец никогда не говорил такого, хотя я видел на корабле много машин, которыми можно вылечить человека, но можно и убить.

– А твой настоящий отец? Может, он погиб от рук этих тварей? – недоуменно спросил Довлет.

Йа пожал плечами:

– У моего настоящего отца серая кожа, друг. А тот, благодаря кому я родился, не назвал моей матери своего имени, потому что торопился убивать. Анатолий Сергеевич говорил: вы должны быть как я. Но я – просто Йа Сидоров. Образец из меня плохой. Мой отец научил меня любить и жалеть людей. Иногда чужими глазами лучше видно, какие мы несчастные. И я всех люблю. И мне жаль, что у Алексея Сергеевича умер брат, а у Туана болит живот, потому что ему нужно было в туалет, но он слишком тебя боялся, а ты его не пускал. Но и тебя жалею и люблю, друг.

– Иди ты к шайтану, друг, – фыркнул Довлет, делая шаг в сторону.