Роман Злотников – Пришельцы. Земля завоеванная (страница 55)
Винсент помотал головой, закрыл глаза. Оставалось пятнадцать минут до назначенного срока – он успевал с запасом. Он глубоко вздохнул, обнял себя руками, как будто замерз, и активировал систему детонации. Обратного пути не было. Даже если теперь его остановят в лобби больницы, застрелят, свяжут – через пятнадцать минут его тело станет светом, и жаром, и мечом господним. Он вонзится в болевую точку этого порочного города порочных нелюдей, и мир наполнится стоном.
Девушка напротив ахнула, пальцы стукнули по стеклу. Капсула дернулась и застыла. Винсент открыл глаза – девчонка смотрела на него с ужасом, обвиняюще, не веря.
– Зззза что? – спросила она, заикаясь. – За что вы нас так ненавидите? Вы что, не понимаете, насколько ужасно то, что вы собираетесь сделать?
«Чертова телепатка», – понял Винсент. Говорили, что их тоже становилось все больше и больше по мере того, как семя дьявола набирало силу. Но все равно – единицы, так мало, что их даже в расчетах не учитывали. Вот же не повезло.
– Что ты сделала с капсулой? – спросил он, доставая нож. Оставалось десять минут. Еще вполне можно было успеть.
Девчонка вздернула подбородок. Ну конечно, сучка заблокировала пневматику аварийным антитеррористическим кодом. Его можно еще раз ввести и отменить в течение трех минут, как ошибку. Если этого не сделать, код «террор» подтвердится, капсула с максимальным ускорением помчится в изолированный подземный бункер, и там уже с ними обоими будут разбираться спецслужбы.
Нелюди не были слабыми доверчивыми овечками.
Можно ли за три минуты причинить ей достаточно боли и страха, чтобы она разблокировала капсулу?
Оказалось – нельзя.
Винсент вытер руки о футболку – кровь была противная, липкая, как-то по-особому скользила между пальцами. Девка лежала на полу, сипела – голосовые связки он ей осушил ребром ладони, когда капсула уже начала двигаться, все ускоряясь, удаляясь от намеченной цели и превращая высокую жертву Винсента в фарс, в нелепое и очень ресурсоемкое самоубийство.
Глаза у нечеловеческой девки были очень синие, она смотрела прямо на Винсента и плакала, обнимая свой окровавленный живот и зажимая глубокую рану в болевой точке над коленкой.
– Закрой глаза, сука, – сказал он, сглотнув, не в силах больше выносить этой испуганной, обвиняющей синевы. – Закрой, а то выколю.
Но она все смотрела и смотрела, дрожа.
И тогда, сам не отдавая себе в этом отчета, он тоже заплакал – по ней и по себе. И, вопреки всему, во что его приучили верить, он почему-то очень пожалел, что уже нажал на кнопку.
Олег Кудрин
Айвен-да-Марья, или С днем поражения!
В это счастье было трудно поверить. Айвен наконец-то оказался на земле Кур-Ити-Ати. Впрочем, «на земле» – слишком громко сказано. Так, клочок суши. Правда, и «клочок суши» – тоже не самые точные слова для этого случая и такого пункта назначения, известного каждому с детства.
«Битва над Кур-Ити-Ати», «Поражение над Кур-Ити-Ати». Последний и, как говорят, почти безнадежный, а оттого – еще более героический бой землян против оккупантов. В учебниках сражение излагалось очень увлекательно: со схемами, картами и яркими иллюстрациями. Так, что даже девочки, а не только мальчики, проглатывали эти видеоницы, не останавливаясь, на одном дыхании. Кроме того, текст там был такой душевный и произносился с такой болью! Каждый чувствовал, как близка была Победа. Как возможна была Свобода. Но нет, нет, не получилось. Земля проиграла и была оккупирована.
Дальше в учебниках была маленькая поясняющая главка-серия «Поражение и Преображение». Следующий раздел, включающий много параграфов и идущий уже до конца учебника, так и назывался – «Оккупация. Порядок, Мир и Счастье на Земле». И в этих словах тоже была справедливость. Высшая, пожалуй, справедливость. Ну, будто поминки после смерти самого близкого и родного человека. ЭТО случилось, ЭТО не изменить. Глупо, бессмысленно спорить, потому что тут действуют силы высшего уровня. А значит, нужно просто смириться и научиться с ЭТИМ жить. Потому что оккупация – оккупацией, но жить-то все равно надо…
Уже по оформлению карантинной комнаты чувствовалось, что ты попал в особое место, недоступное простым смертным, а только тем, кто обслуживает тех, кто общается с богами. Айвен часто думал (но никому, конечно же, не говорил) о том, что об оккупантах, инопланетянах в учебниках, q– и v-книгах рассказывается, словно о богах. Так подробно и убедительно расписывается их мудрость, сила, чувство справедливости. Ну и капризы, конечно. Тут даже отдельный пример приводился: до наступления Эры Поражения люди говорили о «капризной Фортуне» (это у них, наивных, была такая богиня), а после – «ОНИ капризны». Под «ОНИ» подразумевались именно оккупанты. К счастью, капризов у них немного. Но главный из них, «Оккупационный Космический Налог», был все же очень обидным и воспринимался населением тяжело, болезненно. Говорят, даже случались бунты (такие же наивные и бессмысленные, как восстание против смерти). Они подавлялись четко, беспощадно и так быстро, что по-настоящему ни «Порядка», ни «Мира и Счастья» на Земле не нарушали.
Рассказывали об этом шепотом и наедине, так что никто даже и не знал доподлинно – а были ли они вообще, эти бунты? Может быть, их просто выдумывают для самоуспокоения? Мол, да, сам я умный и потому трусоватый, но есть, есть на Земле люди сумасшедшей храбрости, способные на такое. И восхитишься мысленно их героизмом. И почтишь мысленно их светлую память. От этого становится легче на сердце, будто сделал что-то хорошее, нужное, правильное. Оккупация после этого уже не кажется такой оскорбительной, и можно спокойно жить при ней дальше.
Человека, за которым следовало ухаживать Айвену, называли Старик, и это было точным прозвищем. Разве что выглядел его подопечный не совсем человеком. Трудно сказать, отчего, в первую очередь, происходило такое впечатление. То ли от возраста, то ли от множества имплантантов и биозаменителей. Какими бы качественными, дорогими и похожими на настоящие они ни были, им все же было далеко до живой молодой или хотя бы не ветхой плоти – самого дорогого, что есть на Земле. А очень может быть, это впечатление объясняется тем, что Старик, как один из ответственных работников Оккупационного Правительства, слишком часто и напрямую общался с захватчиками-инопланетными и перенял манеры – пластику, мимику – этих почти богов.
Но все-таки Старик понравился Айвену. Чувство достоинства и властность не доходили у того до высокомерия. Напротив, он был внимателен, заботлив. От этого даже появлялось ощущение, что Старик – слуга Айвена почти в той же степени, что и Айвен – его служка. Хотя, конечно, всего лишь «почти» и только «впечатление».
Подумалось, как хорошо, как правильно, что именно такие люди, властные, но мудрые и заботливые, находятся в Оккупационном Правительстве, а не те, что были до них раньше. Говорят, те довели дело до унизительного и страшного «кровавого казуса», а эти не только устранили его, но и решили все другие проблемы, установив сразу же после «Поражения и Преображения» – «Порядок, Мир и Счастье на Земле». Айвен почувствовал, что на сердце потеплело. Показалось, что Старик не просто великий человек (все же человек!), прислуживать которому ему посчастливилось, а его, Айвена, родственник. Пусть не самый близкий, но все же именно родственник. И вдруг так захотелось узнать его настоящее имя. Но нет, это было запрещено. Для безопасности и поддержания Мира на Земле персональные данные членов Оккупационного Правительства засекретили. Айвену не суждено было узнать, кто перед ним: обычный функционер, чиновник, пусть даже самого высокого уровня, но рядовой, «один из» или, может быть, даже сам председатель Правительства.
От главного острова лучами по окружности расходились маленькие островки. От этого сверху весь элитный курортный архипелаг Кур-Ити-Ати (он носил то же имя, что и главный остров) казался проекцией Солнечной системы (звезда плюс планеты) на теплую океаническую гладь. Остров Старика звался Кур-Тики.
Айвену понравилась комната, где жил его предшественник. Ощущение было такое, будто в ней раньше обитал прадедушка или какой-то другой старший родственник. Дедушка умер, а ты теперь живешь здесь вместо него. Для начала Айвен почти ничего не стал менять, только выбросил совсем уж устаревшую технику и вставил везде свои чипы: родные лица, родные пейзажи.