Роман Злотников – Мерило истины (страница 35)
— Зачем ты это сделал?
— Зачем?! — сквозь слезы выпалил Сомик. — А то непонятно, что ли?.. Совсем дурак, что ли?.. Не надо было… — выталкивал Сомик натужные фразы через измятую гортань, — мне мешать… Спаситель, блин… Что теперь-то?! Я больше не могу!.. Не могу, понимаешь ты?! Они все… все надо мной измываются. И никто… никто не заступится… Офицерам по фигу! Всем по фигу… Лучше бы ты меня не трогал! Сейчас-то что мне делать? А?! Что?! Я больше не хочу… здесь! Я больше не могу… Здесь — ужас! Ужас!..
Олег смотрел на него внимательно и серьезно.
— Не вполне понимаю… — сказал он, — в чем ты увидел… как ты говоришь — ужас? Такой, что надобно было пытаться лишать себя жизни?
— Не понимаешь? Ты что, Гуманоид? Тебя самого… не гнобят разве? А мне… Мне еще в десять раз больше достается!.. Ты… еще и половины не знаешь… чего мне пришлось пережить!..
— Вперво, соблаговоли угомониться…
— Угомониться? — всхлипнул Сомик. — Это — не-вы-но-си-мо! Надо было бежать… куда угодно… прятаться… Лучше… в каком-нибудь погребе жить — хоть до тридцатника, только не попадать сюда! Я так и так скоро подохну! От этих маршей и кроссов, от турников и рукоходов… У меня внутри все… как будто разорвано… Все тело болит. А они… еще и работать заставляют… Ни на минуту нельзя присесть отдохнуть. Даже поесть нормально который день не могу…
— Физические нагружения для будущего воина — вещь бессомненно необходимая, — суховато произнес Олег, чуть отстраняясь от Сомика. — К ним просто надобно привыкнуть, чтобы в дальнейшем они не казались чрезмерными. К слову сказать, мне они никогда и не представлялись даже довольно серьезными, и я спервоначалу немало был удивлен тому, сколько среди новобранцев оказалось тех, кто не был к этим нагружениям готов. И если ты вдруг осознал себя слабейшим из слабых, разве это повод для свершения той мерзости, кою ты задумал?
— Ты издеваешься? — вздрогнул в очередном всхлипе Сомик и выпустил руку Олега. — Что же мне прикажешь еще делать? Если… если со всех сторон так обложили… что жизни никакой нет?
— Усерднее тренироваться, — ответил Трегрей таким тоном, будто говорил нечто само собой разумеющееся. — Что же еще?
— Тренироваться?.. Когда меня гнобят все, кому не лень!
— Потому что ты позволяешь им это.
— А как не позволить?! Они же… они же тогда…
— Что?
— Ну… а то ты не знаешь — что…
— Не знаю, — отрезал Олег. Чем дольше он вел разговор с Женей, тем суше и строже звучал его голос. — Что? Убьют тебя?
— Ну… А кто их знает?! Мало случаев таких? Убьют и… концы в воду!
— Но ты ведь сам сюминут намеревался убить себя. Значит, не страх смерти заставляет тебя терпеть унижения?
— Покалечат! Инвалидом оставят! Без рук, без ног! А это может и похуже смерти быть — в восемнадцать-то лет! Меня прямо сегодня после отбоя бить собрались! Всем взводом! Ты ведь знаешь! Ты ведь слышал!
— Я уже говорил сегодня в столовой: то, что вы с Александром и Игорем открестились от обещания защищать друг друга, не снимает с меня ответственности за вас троих и прочих солдат. Бессомненно, ты опасался зря. Я бы не допустил, чтобы тебя избили.
— Да-а… зря опасался… — Сомик зашваркал ладонями по лицу, — мало ли что ты говорил… Ты еще говорил, что воспитанием и обучением должны заниматься те, кто… это самое… призван к тому долгом. А не те, кому это выгодно… Тоже говорил, что, мол, это гнусно и ты этого не допустишь… И что? Одни понты только… Сержанты помыкают нами, как хотят, и все их слушаются. И ты в том числе! Бегаешь как миленький, отжимаешься… слушаешься их.
— Я, как и ты, клялся строго выполнять требования воинских уставов, приказы командиров и начальников. Следовательно: подчиняться сержантам — часть моего долга. И твоего. Другое дело, что прежде, чем избирать определенную методу воспитания, командирам вперво надобно было убедиться, имеются ли у воспитуемых ресурсы выдержать ее.
— Мой долг! И издевательства сносить — тоже долг? Когда они… специально натравливают на меня весь взвод! Как будто, чтобы я подтянулся к уровню других, а на самом деле — чтобы посмеяться… Я ж не виноват, что я такой — все могут, а я не могу… На меня теперь из-за них никто спокойно смотреть не может. Ржут, шпыняют, обзывают по-всякому…
Олег, до того стоявший у скрюченного на земле Сомика на коленях, поднялся во весь рост. Позади него послышались торопливые шаги. И сдавленные голоса:
— Вот он! И этот придурок здесь…
— Гусь, ты чего стоишь, наблюдаешь? Живо волоки обоих в казарму! Там Бородуля нарисовался, чухает пока, в чем дело… Живо, пока он кипешовать не начал!
— Помимо физических нагружений, воин должен выдерживать и психологические, — не оборачиваясь, проговорил Трегрей. — Суть не в том, что сержанты жестоки (а это, бессомненно, так). Суть в том, что ты слаб. И телом, и духом слаб: немощен и труслив. На срочной службе новобранец приготовляется к войне. А воин напросте не может быть слабым. Иначе он не имеет права называться воином…
В этот момент к ним подлетели сразу несколько старослужащих, в числе которых были Мазур, Киса и сержант Бурыба. Гусь укрывался за их спинами.
— Чего вы тут титьки мнете? — зашипел Бурыба на Сомика и Олега. — Чего прячетесь?.. Ох, е-мое… — выдохнул он, откачнувшись назад, когда заметил, в каком виде Женя. — Ох, придурок…
— Вешаться хотел, — пискляво констатировал очевидное Мазур.
— Все, — подытожил Киса. — Крандец тебе, Бурыба!
— А чего мне-то? Ты что на меня все сваливаешь. Я тут при чем?
— А кто его загонял?
— Чего, загонял-то? Гонял, как всех. Ты, между прочим, тоже пендель ему сунул раза два. Спрыгнуть думаешь? Если меня спросят, я молчать не буду. Вместе на дизель поедем!
— Может, это не из-за нас… то есть, вас? — предположил Гусь ломким каким-то голосом. — Может, его девушка бросила…
— Да какая у этого чмыря девушка!..
— Да тихо вы! Ничего никому не крандец, — встряхнувшись, деятельно засуетился Мазур. — Короче… Ты, Киса, скидавай верх. Скидавай, скидавай! Не спорь! А ты, придурок, наденешь его шмотки…
— Глянь, на шее у него следы синие, — отпустил еще один комментарий Гусев. — А глаз… Маму вашу, смотри на его глаз! Такое скроешь разве?
— Ой, крандец!.. — взявшись за голову, заскулил Киса.
— Закройтесь все! — рявкнул Бурыба и тут же, чуть присев, воровато оглянулся. — Заладили: «крандец», «крандец»… С Бородулей добазаримся. Главное: чтобы свои же пацаны языками не трепали.
—
Он, Бурыба и Мазур выжидающе уставились на Олега. А Женя Сомик, остолбенев при виде своих мучителей, сжался в комок, закрыв руками лицо.
— Слышь, Гуманоид! — угрожающе нахмурился Бурыба. — Это уже не шуточки. Всем плохо будет, если дело вскроется. Ты ж не дурак, должен понимать, что помалкивать надо, а?
— Тем более, ты сам тут тер этому лоху, что он слабак и вообще не прав, — вступил Гусь. — Из него реального воина делали, а он в петлю полез. Баба, а не мужик. По всем понятиям выходит, что на нас вины нет.
— Меня еще не так гоняли, — добавил Бурыба, — и что? Знаешь, как меня гоняли? Врагу не пожелаешь. Я руки на себя не пытался наложить. Скрепился и терпел. И мужиком стал… который способен родных, близких и страну защитить… Короче, забудем всю эту бодягу, лады? И Сомик сам тоже выступать не будет. Да ведь, Сомидзе?
— Не буду! — не открывая лица, простонал Женя. — Не буду! Не трогайте меня!
— Я тебе зуб даю, никто его больше пальцем не тронет! — пообещал Киса Олегу. — И остальные за мои слова подпишутся. Але, Сомик! Все, ты отдыхаешь до самого дембеля, понял? Тем более… — заметил он, подмигнув Олегу. — Кого рядом с ним обнаружили? Тебя, Гуманоид. И свидетели есть. Может, это ты его… того…
— А Сомик подтвердит, если что! — обрадовавшись такому повороту, воскликнул сержант Бурыба. — Да ведь, Сомидзе?
— Да… — пискнул Женя.
— Ну, вот и порешили, — облегченно вздохнул Гусь. — Что молчишь, Гуманоид?
— О чем здесь говорить? — пожал плечами Олег. — Женя именования «солдат» пока что не достоин, это бессомненно. И вина в том лежит на нем самом и на тех, кто его воспитывал до вступления на срочную армейскую службу…
— Точно! — возликовал Мазур. — Вот сейчас все четко сказал. Молоток, Гуманоид… Хоть, конечно, и сука…
— Да залепи ты! — толкнул его в бок локтем Бурыба. — Сука… это пересмотреть надо. Пацан дело говорит.
— Однако случай попытки самоубиения ни в коем случае таить нельзя, — продолжал Олег.
— Тьфу ты!.. — сплюнул обнадеженный было Бурыба. — Сам же признал: этот чмошник неправ! А за него все огребут!
— А вы правы? — прямо спросил его Олег, и в голосе его звякнула злость. — Если избрали такую методу воспитания, значит, должны нести ответственность и за плоды сей методы.
— Говорят тебе, — ощерился Мазур, — всех так дрючат! А он, что, особенный, чтобы ему послабления делать? Другие и не такое выдерживали.
— И про ответственность — это ты зря, — рассудил уже успокоившийся немного Гусев. — Ответственность на шакалах лежит. Вот они пусть и отвечают.
— Много они наотвечают, — буркнул Бурыба. — Если шум все-таки поднимется, на нас вину пихать будут.
— Не надо! — вдруг заголосил Женя. — Не надо, пожалуйста! Хуже ведь будет!..
Не тратя более слов, Олег вздернул Сомика под мышки, поставив на ноги. Тот качнулся, согнулся и, зажмуренный, вознамерился было снова свалиться. Но Трегрей не дал ему сделать этого. Обхватив Женю поперек туловища, он взвалил его себе на плечо. И двинулся к выходу из щели. Бурыба, Киса и Гусь поспешно отступили с его пути. Мазур попытался преградить Олегу дорогу, но получив крепкий тычок плечом в грудь, шатнулся к стене.