Роман Злотников – Князь Трубецкой (страница 32)
Это же касалось и интернациональной части отряда. За два месяца партизанства к отряду Трубецкого прибились четыре испанца, два вестфальца, баварец, три итальянца и поляк. Кого-то из них он отбил у французских жандармов, поляка Томаша Бочанека спасли от мародеров, испанцы пришли сами, желая сражаться с французами и отомстить за Сарагосу… Им тоже стоило дать возможность сделать выбор.
И еще Александра…
Тут уж была полная нелепица, сопли в сиропе и прочие дворянские цацки-пецки… Ну чего уж проще — запереть слепую девчонку в сарае, оставить того же Томаша для присмотра, паренек сметливый, прекрасно поймет возможные риски для прекрасной дамы. Играет в рыцаря поляк, вздыхает, бросает нежные взгляды — без надежды и перспектив, происхождением не вышел, бедняга, с ума от любви сходит, но не настолько ополоумел, чтобы подвергать смертельной опасности даму своего сердца.
Идиотом оказался сам Трубецкой.
— Я должна ехать в Москву, — сказала Александра, глядя невидящими глазами в его лицо. — Я хочу поехать в Москву!
И он, зная, что она ничего не видит, все равно отвел в сторону взгляд и даже, кажется, покраснел. Господь, конечно, каждому определяет крест по силам, но и послаблений не дает. Тяжко и больно. И стыдно.
— Ну зачем вам это, Оленька, — вмешался Чуев, видя, что князь никак не может собраться с силами и возразить. — Вы же…
И ротмистр осекся, сообразив, что собирался привести аргумент, мягко говоря, некорректный.
— Я все равно ничего не увижу? — вскинув голову, спросила Александра. — Вы это хотели сказать, Алексей Платонович?
— Ну… — протянул гусар. — Я, конечно, не хотел вас обидеть…
— Да ну что вы, Алексей Платонович, — искренне улыбнулась Александра. — Чтобы вы решились обидеть девушку… да еще и слепую, беспомощную… В это не поверит никто из тех, кто вас знает. Вы, в конце концов, дворянин и офицер…
Трубецкой скрипнул зубами, и Александра, услышав это, снова повернула лицо к нему.
— Я не могу видеть поверженную Москву, но я хочу услышать. — Лицо Александры стало серьезным, возле губ залегла складка, а голос прозвучал жестко и резко. — Я хочу слышать, как подковы коней польских рыцарей стучат по московским мостовым. Слышать, как рушатся дома московитов, как кричат испуганные люди, понимая, что пришла расплата… И за то, что творили они… их близкие… их соплеменники в Польше. В Варшаве…
— Вы хотите слышать, как кричат женщины, которых насилуют? — тихо спросил Трубецкой. — Как голосят матери, дети которых умерли у них на руках? Как расстреливают ни в чем не повинных людей?..
Александра не ответила. Просто стояла и смотрела в лицо Трубецкого. Ярко-зеленые глаза. Глаза, которые по его вине ничего не видят.
— Если вы боитесь, что я вас выдам французам, — сказала наконец Александра, громко и четко произнесла, так, что голос ее был слышен далеко, — то я могу дать вам слово, что не сделаю ничего, что может нанести вам вред. Вам лично и вашим людям. Если вы боитесь.
Да пошли вы все, подумал Трубецкой с раздражением, с вашей дворянской честью. К чертям собачьим! Это вы друг друга на «слабо» берите, а я в эти игры с детства не играю. Это ваше «слабо» — для дебилов и умственно отсталых… Я даже спорить не буду, подумал Трубецкой. Решительно так подумал, уверенно, а потом сообразил, что и решительность получается какая-то неуверенная и уверенность не так чтобы решительная.
Вон странное выражение появилось в глазах ротмистра, нечто среднее между брезгливостью и жалостью. Чуев полагает, что знает Трубецкого, знает, что князю наплевать на такие абстрактные понятия, как воинская честь, благородство и общее человеколюбие. Это так ротмистр Чуев полагает. Кажется ему.
Собственно, и сам Трубецкой был уверен в этом, но вот сейчас, после слов беспомощной и безоружной девушки, уверенность в этом куда-то исчезла. Засмеяться сейчас и сказать нечто вроде «ничего у вас, милая, не получится». И отправить ее под замок. И не обращать внимания на выражение лица Чуева, на разочарование в глазах Томаша Бочанека… Даже мужики вон неподалеку топчутся, поглядывают украдкой — опозорится барин или глупость сделает?
Хотя не исключено, что все это Трубецкому просто примерещилось.
— Ладно, — сказал Трубецкой. — Я отвезу вас в Москву.
И обещание свое выполнил.
Хотя, конечно, не нужно ему было ехать в Москву.
Нет, выглядело все более чем естественно и достоверно. Парную коляску они нашли в одном из подмосковных поместий, брошенных хозяевами. Александра переоделась в очень пристойное, вроде как парижского происхождения, дорожное платье, даже зонтик от солнца нашелся, придавая картинке завершенность, Томаш Бочанек уселся на козлы, а сам Трубецкой в саксонском офицерском мундире сопровождал их верхом на своем Арапе.
Польская дворянка, дочь поветового маршалка Комарницкого, следовала за Великой Армией, пытаясь найти своего жениха, ее сопровождает младший брат и офицер, служащий в саксонской армии, но поляк по происхождению. И дальний родственник мадемуазель Александры.
В потоке народа, двигавшемся в сторону Москвы, компания особого внимания не привлекала.
А народу было много. Армия, понятное дело. Причем помимо тех, кто двигался в строю, по обочинам шли раненые: с перевязанными руками, головами — все, кто мог двигаться и не желал упускать свой шанс добраться до Москвы. Солдаты бежали из госпиталей и лазаретов, превозмогали боль и слабость… и шли-шли-шли… Кто-то не выдерживал и падал, через него переступали… оттаскивали к обочине и шли дальше.
Вот она — цель похода. Вот оно — богатство, которое только и ждет, чтобы перекочевать в солдатские ранцы. Император говорил, что каждый солдат должен носить в ранце маршальский жезл, но не возражал, чтобы там оказались какие-нибудь золотые подсвечники, или меха, или просто деньги… Сам-то Император свое возьмет в казне русского царя, а вот его верные солдаты — кто где, кто до чего дотянется.
Наполеон обещал привести армию к несметным сокровищам, и Наполеон свое обещание выполнил.
Виват, Император!
Совсем немного осталось до осуществления мечты сотен тысяч человек. Пыль, кровь, жара, голод, болезни и смерти — все позади. Еда, выпивка, богатство — вот они, только нужно ускорить шаг. На всех хватит. Вперед! Вперед!
Маркитанты, всякий сброд, обычно сопровождавший войска в походе, даже дезертиры, старательно избегавшие людных мест, сегодня шли к Москве, к азиатской столице, заполненной богатствами, в которой — слышали? — крыши церквей были обиты листовым золотом.
Добычи хватит на всех — было обещано самим Императором, но лучше, конечно, оказаться в городе в числе первых.
Вдоль дороги двигались и простые крестьянские телеги из подмосковных деревень. Звериным чутьем мужики распознали запах близкой поживы и тоже двинулись к Москве. Кто победит в этой войне — неважно. Какая разница, если есть возможность разбогатеть сейчас? А там посмотрим, как оно все обернется. Может, баре и не вернутся в свои усадьбы и поместья, может, и вправду окажется, что слухи не врут и император французов возьмет да и освободит крестьян? И что тогда без денег и без земли делать? В петлю? А так, если удастся что-то урвать, то и на волю можно.
А если не освободит, то и так ладно будет, с деньгами даже в крепостных можно жить.
И мужики шли. С опаской, в стороне от военных, но направления на Москву держались твердо. Солдаты Великой Армии на крестьян косились, но ничего не предпринимали — зачем? Богатство — в Москве. И нечего терять время, пытаясь отобрать у пейзан их убогих лошадок и нелепые телеги.
В Москву, в Москву, в Москву!
Трубецкой въехал в город еще засветло. Монолитные потоки марширующей армии разбивались в московских улицах на реки, потом на ручейки, потом разлетались в брызги…
Грабежи уже начались, но все пока оставалось в неких зыбких и неопределенных рамках приличия. Еще не убивали за золотое кольцо, еще не сдирали с москвичей приглянувшуюся одежду и даже извинялись перед дамами за временные неудобства.
Где-то время от времени бухали выстрелы, во дворе, за оградой, визжала свинья и слышался гогот солдат — победители собирались готовить праздничный ужин. Солдаты — без киверов, без сюртуков, многие изрядно выпившие слонялись по улицам и, наткнувшись на пустой дом, с криками и воплями вламывались в него. Пока — только в пустой. Внешние приличия еще более-менее сохранялись.
Из лавки с выбитой дверью выбегал раскрасневшийся гренадер с бутылками в обеих руках и звал проходящих мимо егерей присоединиться к пирушке. Выпьем, товарищи! Сюда! Да здравствует Император!
Москвичи, те, что не успели уехать, и те, что остались охранять имущество, пытались сохранять спокойствие, безропотно выставляли пришельцам выпивку и закуску, некоторые пытались отсидеться за крепкими дверями, но уже было понятно, что веселье просто так не остановится, что его градус будет расти до тех пор, пока не грянет… пока не полыхнет насилием, разбрасывая в стороны убитых и покалеченных.
Крестьяне, пробравшиеся в Москву, пока ходили смирно, держались в стороне от победителей, только поглядывали вокруг, примечая те дома, куда стоило наведаться в темноте. Мы люди не гордые, мы подождем. Чего уж там…
Отпихнув какого-то сапера — бородатого здоровяка, который так и не бросил свой топор, держал его в левой руке, а в правой — громадную кружку, Трубецкой подъехал к самой коляске, чуть наклонился к Александре и спросил, стараясь перекричать окружающий гам: