Роман Злотников – День коронации (страница 24)

В помещении появились врачи и занялись мальчиком. Несостоявшихся киллеров, согнув пополам, вывели. За ними поехала каталка с бесчувственным телом. Патологоанатому сделали укол, и Верховский надел на него наручники.

Вся процессия проследовала к выходу из морга. За дверьми на улице уже собрались журналисты. Щелкали фотокамеры, велась видеосъемка. Крепко держа за локоть приободрившегося патологоанатома, капитан Верховский сделал заявление:

– Уважаемые господа, вас пригласили сюда, чтобы продемонстрировать невинную жертву кровавого произвола и беспощадной мстительности российских спецслужб. Этой жертвой должен был оказаться вон тот юноша, которого сейчас увезут в клинику, Егор Трубецкой-Дюбуа. Кто он такой, вам объяснять, думаю, не нужно. Незадолго до вашего появления он был жестоко избит этими людьми. Вы должны были увидеть его труп со следами пыток, якобы обнаруженный здесь сотрудниками холдинга «Гранд медиа-плюс». Кто еще, кроме холдинга, стоит за этой провокацией, мы разберемся позже. Одно могу сказать точно: сенсации не будет. Вас нагло обманули, господа. Хотя, надеюсь, время вы потратили не зря. Благодарю за внимание.

Толпа репортеров окружила обоих, пытаясь узнать подробности. В лицо Верховскому лезли микрофоны и камеры. Он бесстрастно отводил их и проталкивался вперед, волоча за собой закованного патологоанатома.

В машине сотрудник морга, еще плохо соображая после приступа ломки, растерянно спросил:

– Зачем спецслужбам убивать бедного мальчика? Что он такого сделал?

– Мальчик не сделал ровным счетом ничего особенного. Но живой он почти утратил за последние дни свою медийную ценность. А те, к кому он попал в лапы, обычно не бросают не обсосанную до конца кость. Умученный спецслужбами, он поднял бы им рейтинги в несколько раз.

– Неужели из-за рейтингов?.. – недоумевал патологоанатом. Видимо, напрочь забыл, как собирался совершить заказное убийство из-за личных финансовых проблем.

– Не только, – сухо ответил капитан. – Слышали выражение – «сакральная жертва»?

7

Разговор в старой библиотеке лицея, начавшись с холодных и даже ледяных тонов, вскоре задышал жарким пустынным самумом.

– Я с этим предателем и дегенератом не то что за один стол не сяду. Одним воздухом с ним дышать мне противно! – распалялся Лобанов. – Он негодяй! Гниль и плесень!

– Ну и не дыши, чистоплюй!.. – злился в ответ Егор.

Один глаз у него оставался заплывшим. Голова была перебинтована, рука лежала в фиксаторе. Корсет на поломанных ребрах скрывала рубашка.

– А тебе вообще слова никто не давал! Ты здесь как предмет мебели, про который мы думаем – выбросить или еще подержать немного в доме.

– Да ты очумел, Сережа? – не выдержал и Павел. – Какой он тебе предмет? Предмет не может извиняться, а Егор попросил прощения. У тебя, между прочим, тоже попросил!

– Не греми костями, Скелет! – Сержа несло волною гнева. – Извинениями он не отделается. Предатель достоин одного – выгнать его с позором, вычеркнуть из списка кандидатур! Какой из него после всего этого помазанник Божий?

– Он свою вину искупил кровью!

– В крутое дерьмо он вляпался, а не искупил! Бур, ну скажи хоть ты!

– Мне просто нужны были деньги! – процедил Трубецкой. – Экзамены в космолетное училище летом, а до этого жить на что?..

– Думаю, эта история кое-чему научила Егора. Даже, наверное, многому. – Алексей тоже был взбудоражен, но внешне старался хранить спокойствие. Брызгать эмоциями – не его стиль.

– В конце концов, любой может испугаться непосильной ноши! – страстно доказывал Голицын. – Страх перед испытаниями – самая естественная вещь на свете.

– Ничего я не испугался… – возражал Егор, но ему снова не дали говорить.

– Вспомни, сколько пришлось убеждать Михаила Романова, чтобы он согласился принять царство! – Сидя на стуле, Павел от волнения то так, то эдак заплетал свои журавлиные ноги.

– Не ставь на одну доску царя Михаила и этого мерзавца, слабака и труса! По всем человеческим законам и этическим нормам он должен быть наказан изгнанием.

– Виктор Палыч! – Алексей перекричал обоих спорщиков. Он поднялся с кресла и вышел на середину комнаты. Когда все умолкли, требовательно посмотрел на директора. – Скажите, как будет происходить последний тур? Так же, как первые два, голосованием?

Павел и Серж изумленно уставились на товарища. Егор уныло косился в сторону.

– Нет. Раз вы спросили об этом, Алексей, я скажу. Хотя думал, что это останется в тайне до последнего дня. Но вижу, у вас в голове какая-то мысль. Третий тур будет происходить так же, как при избрании патриарха на восстановленную патриаршую кафедру сразу после октябрьского переворота тысяча девятьсот семнадцатого года. Это будет жребий, господа лицеисты. Божий выбор. Слишком серьезное дело мы поднимаем, чтобы полагаться на человеческое мудрование.

– Благодарю вас, Виктор Павлович. – Алексей повернулся к остальным. – Но тогда… это все меняет.

– Что меняет? – угрюмо спросил Лобанов. Он ссутулился еще больше, озадаченный словами Шаха.

– Мы трое тоже не можем решать за Господа Бога. Даже с разрешения генерал-лейтенанта Шаховского, который отдал судьбу Егора в наши руки. Трубецкой должен остаться в лицее и в списке кандидатур на трон.

Алексей вернулся на свое место.

– Как обычно, без вариантов? – в досаде заспорил Лобанов. – Ты не силен в логике, Лешечка.

– А я согласен. Двое против одного, Сереженька, – уел его Голицын.

– Ну что ж, – заговорил директор. – Вы все высказались, очередь за мной. Я принимаю ваше решение. Положим, логика действительно не самая сильная сторона Алексея. Его сильные стороны в другом. Ответьте мне: что выше – закон или царь?

– Царь, конечно, – за всех сказал Голицын. – Он утверждает законы царства.

– А что сильнее – царский закон или царская милость, нарушающая закон?

Лицеисты молчали. Всезнайка Пашка что-то сообразил, но и он не стал отвечать.

– Милость Божья, творящая чудеса, меняющая естества чин, сильнее законов природы, установленных самим же Творцом. Так и царская милость сильнее царских законов и даже логики. Предлагаю вам всем, господа лицеисты, написать завтра эссе на эту тему.

Среди задумчивой тишины Виктор Павлович покинул библиотеку.

8

Небо и земля дышали близкой весной. Солнце искрило на спекшемся снегу, воробьи в кустах дрались особенно шумно и весело. Будто издевались над теми кошками, что скребли на душе у Алексея.

«Не звони мне больше и не пиши! Это последняя наша встреча» – вот что сказала ему Маша полчаса назад. Почему она так сказала? Алексей мучился этим вопросом всю дорогу от парка до лицея. Маша ничего не стала объяснять. В этот раз она была молчалива, а потом сделалась резка и почти груба. Ее заставили? Может быть, отец? Или та уличная шпана все-таки затравила девчонку?

Надо будет выяснить и обязательно выпрямить покривившиеся рельсы их отношений. Но не сейчас. Сегодня должно все решиться – там, в Москве, в Успенском соборе Кремля.

Ранним утром четверо лицеистов были на литургии в главном екатеринбургском соборе – Храме-на-Крови. Архиерейская служба, пение хора, уносящее душу ввысь, исповедь, причастие, благословение владыки, молебен перед иконой царственных страстотерпцев. В Москве, по столичному времени, служба началась на три часа позже. В конце ее будет вынут чей-то жребий. Первый тур два дня назад набрал дюжину с лишком кандидатур. Через сито второго тура накануне просеялись шестеро. Вровень с лицеистами шел генерал Макаров, почетный председатель крупнейшего и старейшего в России монархического общества «Императорский бастион». Немногим отставал от него по числу голосов граф Васильчиков, известный на всю страну меценат и филантроп.

Прямо из храма Алексей отправился в парк. Маша, конечно, нервничала. Оттого и сделалась сама не своя. Это пройдет.

От поста охраны доносились протяжные слова церковной службы. Все нынче смотрят трансляцию из столицы. Еще бы. Такие события в богоспасаемом Отечестве случаются раз в несколько столетий. Нельзя пропустить. Дежурный, выйдя на порог будки, отдал лицеисту честь.

В «кают-компании» был только Серж, уткнувшийся в экран. Литургия перевалила за середину. На вопрос, где остальные, Лобанов ответил:

– Пашка пошел умаливать Отца небесного, чтобы чаша сия миновала его. Трубецкой со своими поломанными костями умотал кататься на лыжах. Сказал, что ему это все, – он кивнул на экран, – глубоко неинтересно. Где Шах, не знаю.

Алексей снова выбрался на улицу. Пойдя вдоль корпусов и ловя в ладони капель с крыш, он пришел к домовой церкви лицея. Некрупный однокупольный храм в стиле эклектики начала века стоял с распахнутой дверью – приглашал зайти.

Отца Гедеона внутри не оказалось, зато на коленях перед алтарем стоял Павел. Алексею тоже хотелось молиться, но нарушить истовое моление друга он не решился. Он не смог бы просить Бога, чтобы чашу сию пронесло мимо. Пашка вовсе не трус, каким считают его Лобанов и Трубецкой. Наоборот, отвержение царской ноши – слишком смелый поступок. А вдруг Бог выбрал именно его, Голицына? Кто знает, чем ему придется расплачиваться в будущем за свой отказ. «Да будет воля Твоя» – вот что нужно сейчас и всегда. В этих словах все: благодарность, приятие, терпение, разумение. Делай что должен, и будь что будет, а Бог не оставит.