Роман Злотников – Богатыри не мы. Устареллы (страница 22)
– Насчёт муравьёв. Пугнул бы ты их, Сустон, а? Твое, никак, хозяйство. Зудит же…
– Терпи. Они это… Бегают, топчут, то-сё. Кислым плюют. Дереву такое нужно. Терпи.
– Ой ли, нужно?
Снова пауза.
– Сыро…
Это снова надтреснутый.
– Всем сыро. Завтра солнце на весь день. С ветерком… Подсушимся.
– И то… Кстати, люди будут завтра, много. Дрова понесут. Хорошо…
Оживление. Заскрипели, зашуршали, забормотали.
– Послушаем!.. Погреемся!.. Дары… Пожертвуют?.. Кровью куриной мазали… Яйцо битое, взбитое… Молочка на трещинку!.. Рыбку мятую, в маслице… А Глуму-то, помните?
Общий стон.
Было: на Глума плеснули враз целую баклажку буслайки. Хорошо пробродившая буслайка была, – вся окрестная жучкара, а с неё и пичужки дуром дурели до утра…
Такой дар запомнили, оценили. Один Ботвила только фыркал пренебрежительно, но сам-то с задряблой петрушкой у подножия стоял…
Ночь перевалила через злую темень, пошла на рассветье.
– Солнце сегодня, – напомнил Велетень.
Снова порадовались.
Боги любят тёплое.
Дров принесли много, а вот навес починить не собрались. Чиль просил, уговаривал, ругался даже, но люди заторопились в Дома, ушли. Пацанята только, Топша да Гирька, вызвались было помочь, но что с них? Топшу отец шикнул домой, а Гирька совсем неумеха, да и робеет он на Капище. То и дело опасливо поглядывает на безмолвные тёмные капеи, даже и при ярком свете. Говорит, холод от них, аж щёчки сжимает.
Ушли люди в Дома. Поговорили, конечно, с богами, кто и дары скромные принёс, но ушли торопливо. Погожий день, у всех своё: хозяйство заботы требует. А боги – они молчат, к себе не зовут.
Чиль решил сам за людей отработать: костёр щедро распалил, весь день камни катал, как одержимый, аж веслецо прогорело и сломалось. Новое выточил, снова катал. Как мог, навес укрепил над кострищем. Неладно получилось, некрепко, одному не с руки такое дело.
Снова катать стал, каждой сажей на себя мазнул, всех богов уважил. Старый Дерба говорил: всем богам по сапогам!
…Когда налетел первый порыв ветра, Чиль не испугался. Не беда. Дров пока вдосталь, огонь горит, куда с добром. Но оказалось – беда. За первым порывом ветра нахлестнул второй, третий… Следующий швырнул Чилю в лицо горсть сухих сосновых иголок, всякого мелкого лесного сора. Потемнело, словно к ночи. А тут и пошло-поехало: натянуло тучи едва ли не на самые верхушки сосен, – и сразу вдарил ливень, да какой!
Чиль махом заскочил под навес над кострищем. Сразу принялся наваливать камни на пламя, – ветром стало зашвыривать воду прямо на горячее. Камни зашипели, да так громко, сердито… А непогоди хоть бы хны, только крепчает.
Парень подхватился было бежать в Дома, но так и встал на косогоре: вспухшая, страшная, злая река неслась между берегами, а мостков как и вовсе не бывало.
Забился Чиль в орешник, где погуще, свернулся по-звериному. Придётся терпеть до утра. Дерба, бывало, все посмеивался, мол, где терпливо, там и тепливо!
Тепливо вовсе даже не было, но лить стало послабее. Чиль угнездился поудобнее и стал терпеть.
… – Уж промыло, дак промыло. Давно так-то не было!
– Славно.
Это Карбан. Ему ветры с дождями нипочём, даже в радость. Что камню эти стихии? Так, разнообразие.
– Кой дрын тут славно? Разбухнешь, потом сохнуть сколь… а и трещины того гляди! Мох опять же…
– Ну, надо иногда, чего уж.
– Быть было ненастью, да дождь помешал!
– Всё тебе, Глум, хохотки.
– А меня, чую, не покосило ли? Как бы повело назад… ох, и точно ведь повело!
– Укрепят, коль заметят. А покуда в небо поглядишь… плохо ли?
– Где и заметят, когда ходят всё меньше.
– Вот и надо бы их постращать. А то не стало, вишь, должной робости. Ходят редко, убегают быстро. Один катала и соблюдает…
– И то. Припугнуть следует, пора. Разбаловались люди. Может, спалить пару домов? Утрату на скот… Урожай тоже… потраву там, засуху…
Общее одобрение.
Одобрение?!
– О чём вы? Зачем? За что?
– Ого, смотрите-ка, наш молчун проснулся! Вот она, водичка-то небесная, животворная!
– Да уж, животворная… трещины же!.. ох, чувствую…
– Да подожди ты, Ботвила, дай Тоту сказать. Что, не согласен ты с нами? Людей жалеешь?
– Пожалуй, что и жалею. Тяжело им, разве не так?
– Жалеешь, значит. А что не чтут они нас, жертвы не несут, погреть не хотят? Катале дров притащили – и бежать, а кто и слова не молвил. Камушек полегче подкатили, да и в Дома. Это правильно?
– Надо, надо постращать, давно пора! Мор бы ещё хорошо, особенно на деток, – ох побегут мамки молить, ох побегут!..
Хлынуло с новой силой, а порыв ветра обрушил на кострище покосившийся навес.
– Стращать… А перемрут все или, к примеру, уйдут в другие места? Лучше будет, слаще, теплее?
– Не перемрут.
– Ага, пусть так. Не помрут, не уйдут. А только с горя да страха совсем ходить сюда забудут. Им же теперь мост ладить придётся, навес вон… А у самих в хозяйстве разор. До того ли, рассудите! А если ещё эпидемия… в смысле мор…
– Вечно ты слова свои! И откуда они у тебя? Велетень, он опять же!..
– Подожди, Сустон. Так что, Тот, говоришь, бросят нас? Забудут? А мы подскажем, шепнём… Одарим кого надо. Мальчишку вон, каталу! Не поймут?
Пауза. Невнятное бормотание сквозь шум дождя.
– Ну, это уже что-то. Нужен контраст, поймите! Между карой и поощрением, кнутом и пряником…
– Ну вот, он опять!..
– Я про разницу. Так – плохо, а так – хорошо. Без нас должно быть плохо. Ну, не надо совсем уж мор… но чтобы плохо. Пришёл, попросил, проявил уважение – получи пряник. Ну, этот… хлеба ломоть. Рыбу туп. Ретьку с кулак. Берестянок навалом.
– Страх забудут. Мор нужен! Мор!
– Страх, страх… А пусть полюбят!
Заговорили все разом. Треск, скрежет, болботанье.
– Всё, тишина!
Это Велетень. Всех перекрыл своим голосом, и даже дождь притих.
– Думать стану. Потом. А сейчас, Тот, говори своё, слушать будем.
…Тот говорил долго, много.
Никогда еще не слышали капеи такой длинной речи. Про то, как будут их резать из камня, – красивых, больших. Как в крепкие дома поселят, назовут – Храмы. Как на досках намалюют, зажгут для них маленькие огни, каждому, – и тепло будет всегда рядом. Как будут с ними не только говорить, но и петь особые песни. Долгие, красивые.