Роман Всеволодов – Счастливый Петербург. Точные адреса прекрасных мгновений (страница 19)

Он напоминал нам античного философа, способного сказать самые сокровенные вещи о сути мироздания всего в нескольких фразах и сделать это удивительно легко, непринужденно и даже весело.

Я тогда на долгие годы стал поклонником его творчества, в котором мир представал совершенно особенным, — в гротескном преломлении, но оно не искажало мир, а придавало ему дополнительное, космическое измерение. Казалось, что Носов знает о мире и человеке то, что о них никто, кроме него, не ведает.

Не случайно впоследствии именно Носов написал удивительную книгу «Тайны петербургских памятников», и многие читатели вдруг увидели родной город совершенно другим. Они мимо проходили, а писатель заметил удивительное и им об этом рассказал.

Что касается мест, связанных со счастьем, то Сергей Носов на мой вопрос отвечает сразу:

Сергей Носов: Это — два сада. Один — Михайловский — сад детства моей мамы. Другой — Измайловский — сад моего детства и моих детей (ее внуков). Моя мама до войны и в блокаду жила рядом — прямо в часовне у Спаса-на-Крови (тогда там была коммунальная квартира и еще отдельные жилые комнаты, как это ни покажется странным; в общем жилой дом, причем двухэтажный).

С таким же теплом С. Носов вспоминает и «Измайловский сад», где прошло его детство, а потом и детство его детей.

В новой книге С. Носова есть строчки, посвященные Измайловскому саду: «Афиши обычно вывешивались или на чугунной ограде, или с торцов гранитных сооружений у входа в сад, сказать иначе, пилонов. О том, что эти каменные строения полые, я ни за что бы не догадался, если бы не боковые окошечки — по паре у каждого. Впрочем, окошечки были постоянно закрыты, все кроме одного — у левого пилона: там, в темноте, как белка в дупле, пряталась кассирша, продавщица билетов. Возможно, она там проживала безвылазно. Действительно, я не понимал, как туда можно попасть, если только не через окошечко (о наличии дверцы со стороны сада мысль мне в голову не приходила). Однажды бабушка вместе со мной шла вдоль Фонтанки — посмотрела на афишу и захотела в кино. В окошечке она купила билет, а меня, шкета, пропустили бесплатно, — на мою скромную персону даже не распространялся возрастной запрет „детям до 16“. Фильм назывался „В джазе только девушки“, и можно сказать с уверенностью, что во всем мировом прокате („Некоторые любят погорячее“) он не имел более благодарного зрителя, чем я. Не помню, понравилось ли кино бабушке, но я в деревянном зале бывшего театра „Буфф“ едва не визжал от восторга, особенно когда начинались погони с переодеванием. А еще раньше, там же, в Измайловском саду, посмотрел с отцом „Трех мушкетеров“ (мне должно было исполниться вот-вот шесть). Я уже видел много чего на экране, но почему-то именно этот фильм оставлял ощущение чего-то невероятного. Я знал, что кино снимают, но не понимал, как это может быть сделано, — только что была драка, секунды не прошло, и уже все скачут на конях. Я все время хватал отца за руку и спрашивал, будут ли еще драки. „Будут, будут!“ И они — были. О, счастье!»

Глава 21

Мойка, 48 — Евгений Лукин

Евгений Лукин — поэт, прозаик, переводчик. Член Союза писателей России. Лауреат ряда литературных премий, в том числе премии имени Гоголя и премии журнала «Нева».

Родился в 1956 году в Новгородской области. Автор двадцати книг прозы и поэзии. Его стихотворные переложения древнерусских песен «Слово о полку Игореве», «Слово о погибели Русской земли» и «Задонщина» были высоко оценены Д. С. Лихачевым, Л. А. Дмитриевым и другими учеными.

Евгений Лукин — блестящий поэт, прозаик, переводчик и, безусловно, одна из самых ключевых фигур современного культурного Петербурга. Благодаря ему когда-то и у меня появился свой счастливый адрес. Дом на Большой Конюшенной, где проходили встречи созданного Е. В. Лукиным вместе с А. Д. Ахматовым литературного объединения «Молодой Петербург». Этот дом стал главным адресом моей юности со всеми ее поисками и открытиями, тревожными и счастливыми мгновениями.

Евгений Валентинович, есть ли в Петербурге место, связанное с вашим личным счастьем?

Евгений Лукин: Счастье — это встреча. Встреча с учителем, встреча с другом, встреча с любимой. А встреча неизбежно предполагает некое место, имеющее конкретные координаты. Для меня таким счастливым местом встречи стал Герценовский педагогический университет, а точнее его главное здание — бывший дворец графа Кирилла Разумовского. Как известно, фасадом дворец обращен к реке Мойке, где перед ним возвышается бронзовая статуя педагога Ушинского. А вот тыльный фасад дворца менее известен, однако он не менее великолепен, чем лицевой. Он выходит в тенистый сад, который с давних времен называется Мамкиным, поскольку когда-то няньки водили сюда гулять юных питомцев Императорского воспитательного дома — предшественника Герценовского университета. Со стороны Казанской улицы сад обступает старинная чугунная решетка, исполненная архитектором Воронихиным.

В главном здании университета издавна располагался ректорат и прочие службы. А на верхнем (третьем) этаже в одной из комнаток находилась редакция университетской газеты «Советский учитель», которая ныне называется «Педагогические вести». Украшением редакции было круглое окно в виде готической розы с восемью лепестками. Из окна открывался чудесный вид на золотой купол Казанского собора, обрамленный зелеными деревьями.

И вот сюда, в царство готической розы, однажды ступил и я — студент первого курса исторического факультета. Это произошло в сентябре 1973 года. Редакцией тогда руководил молодой журналист Александр Яковлевич Папахов, или попросту Саша. Он был из породы шестидесятников — общительный, жизнерадостный, деятельный, он являл собою образец дружелюбия и свободомыслия. К тому же Саша писал хорошие стихи, коими и попотчевал меня в нашу первую встречу:

Когда, покинутый вещами, Ты ветер за руки берешь, Земля дорогу освещает Лучами сосен и берез. А в точке их пересеченья — Вершине жаркой и слепой, Как слово, полное значенья, Восходит солнце над тобой.

А вот единственный корреспондент редакции составлял полную противоположность редактору. Эту скромную должность занимала Лидия Георгиевна Чуднова — молчаливая, строгая, хмурая. Острым взглядом из-под учительских очков она встречала каждого входящего в редакцию, как будто выставляла оценку — этот товарищ в помятом костюме выглядит на «троечку», а этот волосатый студентик не тянет и на «двойку». Лидия Георгиевна добросовестно вычитывала тексты статей и заметок, чем оказывала неоценимую помощь редактору. Закончив вычитку, она быстро собирала сумку и покидала редакцию, спеша по своим делам. Лишь позднее я узнал, что Лидия Георгиевна была настоящим ученым — специалистом по истории русской литературы и в то время работала над своим главным трудом — книгой «Лесков в Петербурге».

В редакцию на огонек заглядывали разные знаменитости. На фоне готической розы популярный бард Александр Городницкий пел свою легендарную балладу про атлантов, держащих небо на каменных руках. Поэт-фронтовик Михаил Дудин рисовал дружеский шарж на Анну Андреевну Ахматову (этот рисунок я храню до сих пор как драгоценную реликвию). А народный певец Дагестана Расул Гамзатов рассказывал веселую притчу о золотой рыбке, которая удостоила стихотворца десятком книг и премий, отказав ему в одном — поэтическом таланте.

Этих блистательных гостей приводил в редакцию Андрей Андреевич Ахаян — живая легенда Герценовского университета. В юности он подавал большие литературные надежды и даже был делегатом от Армении на Первом съезде Союза писателей СССР. Однако со временем его необыкновенная страсть к поэзии преобразилась в кипучую деятельность по пропаганде творчества талантливых литераторов. Наверное, не было на российских просторах поэта, который не откликнулся бы на приглашение Ахаяна выступить в Герценовском университете. Здесь читали свои стихи Илья Сельвинский, Всеволод Рождественский, Евгений Евтушенко.

Андрей Андреевич не обходил вниманием и начинающих авторов. Увидев меня в редакции газеты, он с ходу предложил:

— Приходи завтра утром на завтрак в гостиницу «Астория».

— Зачем? — удивился я.

— Я тебя познакомлю с Мариэттой Шагинян, — пояснил Ахаян. — Будешь слушать нашу беседу и запоминать. А потом мы вместе напишем очерк о ней.

Минуту помолчав, Андрей Андреевич грустно вздохнул:

— Это любовь моей молодости.

Я примчался в гостиницу «Астория» чуть ли не на рассвете. Швейцар кинул подозрительный взгляд на семнадцатилетнего волосатого студентика и с неохотой пропустил в ресторан. Вскоре появился Андрей Андреевич в своей неизменной гимнастерке с орденом Красной Звезды на груди. В левой руке он держал большую железную трубу а правой рукой бережно поддерживал маленькую седовласую женщину — самую именитую советскую писательницу только что увенчанную лаврами Ленинской премии. Если бы не странная железная труба, я бы подумал, что эта красивая пара направляется под венец — так нежно, так ласково он что-то говорил ей на ухо, а она с улыбкой кивала в ответ.

— Доброе утро! — Шагинян заметила меня и жестом пригласила за стол.

— Здравствуйте! — выдавил я и уселся на краешек стула, неотрывно наблюдая за непонятным предметом в руке Ахаяна: «Что за штуковина? — гадал я. — Неужели волшебный колпак Шагинян?»