Роман Тюрин – Скрамасакс (страница 46)

"Опаньки, опять больше месяца пребывал за чертой, а по ощущениям — пару часов, не больше".

— Ну, тогда всё правильно, владыка Феофан будущий епископ Соликамский, викарий Пермской епархии — поклон тебе передал, аж из самого одна тысяча девятьсот восемнадцатого года… от рождества Христова, разумеется.

Старик, где стоял там и сел, хорошо, что на пенёк: "Странно, думал — не поверит, а он, вон как проникся…"

Серафим, пребывая в шоке, беззвучно шевелил губами.

"Наверное, молится", — подумалось мне, но нет, оказалось — подсчёты вёл. Как вычислил, так и выдал:

— Это получается семь тысяч четыреста какой-то там, неужто возможно сие?..

— Выходит что так, Прохор Алексеевич говорил, всё это неким образом связано с астралом, — пояснил я, и старик ещё шире открыл рот. Однако, чуть придя в норму и тряхнув головой, он с подозрением поинтересовался:

— Опиши-ка, дружок, мне твоего Прохора.

— Постой, не тебя ли мы искали, не с тобой ли дед всё это время пытался связаться? А ему всё абонент — не абонент.

Серафим непонимающе вытаращился, и мне пришлось описывать внешность учителя. Когда дошёл до глаз, собеседник, удовлетворённо кивнув, констатировал:

— Знаю такого, зачем я ему понадобился?

— Ты лучше бы меня развязал, что ли, тогда и поговорим.

— Ах, ну да… — задумчиво согласившись, он приступил к узлам. Закончив с путами, старик присел подле очага, сделанного из наваленных друг на дружку камней, развёл огонь и поставил кипятиться воду. Я тем временем, разминал затёкшие руки, да параллельно собирался с мыслями: "Феофан утверждал, что Серафим является святым — человеком не от мира сего, не буду юлить, расскажу всё как есть…"

Прекратив возиться, хозяин землянки сел на чурбак и вопросительно глянул. Молча протянул ему скрамасакс, он его взял, повертел, непонимающе пожал плечами.

— Посмотри на его суть, — пояснил я, — Сам всё поймёшь.

— Нет, не буду, объясни, что с ним не так.

— Это скрамасакс Перуна и он же поглотитель душ. — Услышав это, Серафим быстренько передал оружие обратно и брезгливо вытер руки о видавший виды подрясник.

Я убрал нож в наплечные ножны. Злость на вероломное пленение уже выветрилась, желание из вредности потомить исчезло, и я немедля, почти без утайки, рассказал ему свою историю. Выслушал старик меня достаточно адекватно, не перебивал, лишь временами задумчиво кивал. Между тем вскипела вода, Серафим заварил какие-то травки. Душистый получился чаёк, аромат летнего луга вязко окутал землянку.

— Понимаешь в чём дело, — после недолгих раздумий, произнёс собеседник, — В последнее время странное что-то творится. Вотяки и Пермь озверели в конец, несколько христианских селений предали огню. Говорят, появился у них какой-то сильный шаман, он-то воду и мутит… Интересно, зачем я брату понадобился?..

Непонимающе глянул собеседнику в глаза, он пояснил:

— Прохор, приходится мне наречённым братом, давно дело было… да, в общем, это неважно, важно другое — ты вот сбежал, а с ним неведомо, что приключилось. Может быть, обошлось, а может, и нет. Демон Сирин противник опасный даже для Прохора.

— Тоже скажешь, сбежал, — иронично хмыкнув, попытался описать серый лабиринт и скрежещущего демона. Тот проникся, я же продолжил:

— Ладно, это не важно, важнее, другое — после встречи с Феофаном, перенесло меня в рай, ну, или в преддверие оного — не знаю, вот там ощущения были непередаваемые и они с лихвой окупили чистилище.

Серафим потребовал подробного рассказа, а после него прошептал:

— Великая милость — увидеть сие…

— Пробовал с дедом связаться — не получилось, — вынырнув из воспоминаний, вернулся я к сути. — Правда происходило это, как оказалось, в двадцатом веке, но поскольку дедушка долгожитель, то должен был услышать меня и там. Так что, может с ним и случилась беда.

— Ты говоришь — Прохор хотел меня вызвать? — растерянно пробормотал Серафим. Я кивнул — старик ещё больше озадачился и, отрицательно качнув головой, произнёс:

— Странно, не слышал я, определённо, что-то не ладное у нас происходит…

— Может воду мутит Один?.. — в надежде услышать подтверждение собственных выводов, я задал вопрос.

— Не ведаю, — пожав плечами, собеседник погрузился в задумчивость.

Спустя пару минут размышлений, Серафим, встряхнув головой, неожиданно поинтересовался:

— Молитвы знаешь?

— Знаю некоторые, владыка Феофан научил.

— Тогда давай вместе помолимся, может Господь и приоткроет судьбу твоих спутников — нам грешным.

Старец начал. Я стоял за его спиной и пытался сосредоточиться на словах. Ничего не выходило, мысли — словно те тараканы разбегались в разные стороны. Серафим, почувствовав моё состояние, прервавшись, сказал:

— Опусти сознание в сердце — со всех сторон его рассмотри. Только не складируй там ничего, наоборот, очисти, и ни в коем случае — не фантазируй. Стой умом в груди и внимай молитве.

Я попытался следовать наставлению и постепенно, под монотонный речитатив бешеная скачка дум перешла на шаг — внимание сконцентрировалось. Нет, я не представлял своё сердце, ничего, так сказать, не выдумывал, просто мысленно в нём находился, в общем-то, всё.

Мягко обволакивая тело, проходили минуты, неспешно текли по землянке, внутренняя болтовня прекратилась…

Закрыв глаза, повторяя известные места, я временами крестился. Не знаю, сколько прошло времени, наверное, много. Серафим читал псалтырь и находился уже на девяностой его песни — "Живый в помощи Вышняго", причём, как и Феофан, произносил он всё по памяти. На середине этого псалма, в мозгу появилась завораживающая картина — я увидел сердце. Оно было кроваво. Отходящие от него сосуды толчками напитывали жизненной силой мой организм. Зрелище впечатлило и поразило.

Поначалу, сердце выглядело натурально. Красная, натруженная мышца, выполняя возложенную на неё функцию, сжималась и разжималась. Наблюдать за сим было довольно-таки любопытно, однако продолжалось это недолго, внезапно, извне пришедшее пламя окутало сердце, и теперь не кровь, а струи огня, пожирая всю мою сущность, разливались по телу. Стало вдруг жарко. Холодный пот покрыл лоб, по ложбинке спины заструился ручей.

Попытка расстегнуть воротник потерпела фиаско — одеревенелые пальцы не слушались. Я поплыл. Ноги сделались ватными. В глазах потемнело. Серафим, почувствовав неладное, развернулся и в последний момент умудрился поймать моё уже полностью расслабленное тело. Всё — темнота…

Потеряв сознание, я моментально оказался на залитом волшебным светом луге.

"Что-то я зачастил, удивления нет, видимо — шастать между мирами потихоньку входит в привычку", — промелькнула первая мысль и только после неё счастье от возвращения бурным потоком, смывая всё наносное, временное, земное, заполнило разум.

Упав на грудь, я зарылся во влажную зелень. Душистый запах разнотравья, пройдя через нос, нокаутировал мозг. Эйфория — всеобъемлющая. Из волшебного состояния меня вырвал голос, нет, не голос, тихий шёпот. Он доносился от всюду, слов не понять, но сам ритм — музыка этих звуков, была просто божественна. Сев, непонимающим взглядом окинул окрестности — в то, что настоящее место из детской моей смерти и из гибели, произошедшей в восемнадцатом году — уверенность полная.

Но как же оно изменилось. Первое, что бросилось в глаза — это трава. Если раньше передо мной расстилался переросший, однородный газон, то теперь луг поражал разнообразием. Дивные цветы, благоухали неземными ароматами. Я сидел на пригорке, а перед взором ласковый ветерок, показывая переливающиеся узоры, причудливо шевелил зелёный ковёр. Как в детском калейдоскопе, картинки, вытекая одна из другой, представлялись живыми.

Вот гигантская красавица бабочка, распахнула свои удивительные крылья. Теперь табун лошадей, проскакав по утреннему лугу, скрылся за горизонт, и на смену ему пришли, весело играющие в прозрачных водах, дельфины. Всё в формате эйч-ди: "Просто поразительно…"

Музыка шёпота исходила — от неба, земли, от растений. Внезапно накатила паника, хороводом закружились вопросы: "Я же сижу на траве, а она живая… Я поломал её, как быть — встану, поломаю ещё…"

И ответ пришёл. Я разобрал в симфонии шёпота, одно лишь слово: "Лети…" — и тут же взмыл, словно птица. Не так, как когда-то находясь в теле снегиря, а свободно, почти без усилий, точно пребывая в невесомости. Паника уступила место счастью. Смех, звоном колокольчиков, разнёсся над планетой и, пройдя по кругу, ничуть в громкости не потеряв, возвратился.

Я не был ни удивлён, ни поражён, всё воспринималось, как само собой разумеющееся, как естественное состояние свойственное человеку. Незаметно я оказался весьма высоко. Вся планета, как-бы лежала у меня на ладони. Дух захватило, дыхание спёрло, чувство неземного восторга, переливаясь через край, дождиком счастья оросило землю. Я находился уже на орбите: "Так странно?.." — Бескрайний космос наполнялся ярким, ласковым светом, холодная пугающая тьма, хорошо известная по фоткам вселенной, отсутствовала.

Спустившись ниже, и не обнаружив достопамятного частокола, я крайне обрадовался. Его не было. Скользя по пейзажу взглядом, у огромного, золотистого дуба заметил фигуру — человек призывно махнул.

Подлетев ближе и узнав Прохора, в душевном порыве помчался к нему. Учитель, обняв да радостно похлопав по плечам, отстранился. Пристально глянул через глаза прямо в душу — накатило оцепенение, я не мог промолвить ни слова, а старик, словно боясь опоздать, затараторил: