Роман Титов – Призма тишины (страница 59)

– Ты жив. – Я не заметил в этом ни ноток удивления, ни досады, скорей легкую растерянность, свойственную некоторым передовым кибернетическим моделям. – Интересно.

Бросив возится с заразой, расцветшей на теле Здоровяка, Кукольница развернула нижнюю часть сегментированного тела и, безжалостно круша кристаллический ковер, приблизилась к несчастному, но по-прежнему умудрявшемуся дышать портакианцу.

– Как это у нас так получилось с тобой? А?

Если Гомса и услышал вопрос, то виду не понял, только еле слышно проблеял:

– Что… что ты с нами сделала?

Не видел, чтобы роботы улыбались. Никогда. А лицевой щиток Кукольницы, далекий от того близкого к человеческому облику, представшему перед нами в Лабиринтах Крадосса, просто физически не был способен на подобный трюк. И тем не менее ей как-то удалось вселить в мысли наблюдателя именно такое впечатление. Она улыбалась. Жадно. Как маньячка, достигшая предела в своем кровавом искусстве. Она сказала:

– Тебе, командир, будет непросто в это поверить, но я здесь ни при чем.

Гомса, напоминавший жука, застрявшего в тисках старого панциря, который давно перерос, чуть шевельнулся и издал звук, тональностью схожий с насмешливым фырканьем.

– Можешь сколько угодно смеяться, но это настолько близко к правде, насколько возможно.

Взгляд портакианца медленно сполз с роботессы на застывших красиво переливающимся манекенами членов команды. С двоих из шестерки Кукольнице удалось счистить наросты и уложить аккуратным рядком возле дальней стены.

– Ч… что… что это за… дрянь?

Кукольница будто бы ждала этого вопроса. Лязгнув неуклюжими суставами, она подобрала один из осколков и повертела его на свету так и эдак. Неровные грани полыхнули перламутром.

– Скорлупа, как мне представляется. Для защиты инкубатора и куколок, что в нем дремлют. Пока вас всех накрывало этими чудными коконами, я сумела влезть в местные базы и покопалась в данных. Похоже, тот, кто построил эту лабораторию, не собирался покидать ее в такой спешке, но продумал защиту. Эти кристаллы – крошечные яйца существа, чей вид прежде не встречался риоммцам. Самое забавное во всем этом, что они остаются совершенно инертными в течение сколь угодно долгого времени, но, столкнувшись с органикой, начинают делиться и паразитировать. К слову, наблюдения показывают, что органика нужна выносливая. Люди, к примеру, оказались слишком слабы, а вот портакианцы, как выяснилось… Я думаю, ты и сам все понял, командир.

Едва ли старик был в состоянии адекватно воспринимать такого рода новости, и все же его отливающие нездоровой желтизной глаза широко распахнулись. Он прохрипел:

– Но… з-зонд…

Кукольница поспешила подтвердить:

– Да, командир, зонд обнаружил следы неопознанных форм жизни. – И будто бы над чем-то задумалась. – Беда механизмов, лишенных творческой свободы, в том, что они делают лишь то, что им прикажут. Отыскав источник чужой жизни, он даже не подумал подвергнуть его анализу и просто переслал сигнал в штаб.

– Штаб!.. они!..

– Штабу будет позволено узнать, что экспедиция завершилась несчастным случаем. Думаешь, я от нечего делать так стараюсь? – Она указала на тела, с которых уже счистила все наросты. – Тебя я тоже освобожу. И даже позволю жить. Но взамен ты должен как следует сыграть свою роль: достоверно изобразить героическую смерть и ждать моего возвращения в назначенном месте.

– Это… это…

Кукольница потянулась к скоплению кристаллов, обрамлявших челюсть Гомсы, и бесцеремонно сковырнула кусочек. Старик дернулся, испытав очевидную боль.

– Да, это сложно для понимания, – промурлыкала роботесса. – Но у тебя будет время все хорошенько обдумать. Осознать, сделать выводы и принять решение. Только не затягивай. Твоя преданность будет вознаграждена, твоя непокорность – наказана. Поверишь мне, получишь возможность жить вдали от Риомма, а нет, так станешь обычным инкубатором для выводка паучат.

Я бы не делал ставку на то, что старик действительно осознавал выбор, перед которым его поставила Кукольница, и все равно готов был поверить в искренность угрозы. Как и в то, что Гомса хочет жить.

При этом мысль о предательстве его как будто не отпускала.

– На кого… на кого ты?..

Кукольница отстранилась, словно для того, чтобы с лучшего ракурса рассмотреть застывшего перед ней портакианца.

– На себя, дорогой Гомса. Я работаю на себя. Отныне и навсегда.

Глава 20

Время взаймы

Сил терпеть не осталось – слишком много света проникало сквозь сомкнутые веки, что раздражало неимоверно.

Я выругался и распахнул глаза.

Надо мной, как и следовало ожидать, болталась лампа – большая и похожая на соцветие, под шапкой которого кругом располагались шарики белого света. Занятная штуковина, но совершенно не похожая на те, что попадались мне в лаборатории.

Я проморгался, протер слезящиеся глаза рукой и нахмурился. Что-то явно было не так.

Во-первых, куда-то пропал скафандр. Надежную защиту, способную уберечь от холода, радиации и вакуума, сменило простое серое трико и рубаха. Во-вторых, подо мной оказалось вполне удобное ложе, никаким образом не похожее на те жуткие кушетки, что попадались в разных углах исследовательского комплекса. И в-третьих, я просто дышал. Сам. Без помощи каких-либо приспособлений. А вполне легко – так, как только можно было дышать в свободной от всяких ограничений среде.

Ощущая смутную радость от осознания, что не задохнулся насмерть, я осторожно приподнялся и, пристальней оглядев комнату, в которой очутился, негромко выдохнул:

– Лазарет что ли?

– Вроде того.

От резкого движения головой, щелкнула шея.

Я ойкнул и скривился.

Эйтн, до это момента со сложенными на груди руками подпиравшая дверной косяк, бросилась вперед.

– Ты не в своем уме? – попеняла она, мягкими и теплыми пальцами осторожно ощупав мои позвонки. – Мы тебя едва с того света вытащили. Уже обратно спешишь?

На душе сразу сделалось легко-легко, настолько, что хотелось воспарить к потолку. Желание огрызнуться занялось и угасло, напрочь вытесненное тоской по нежным прикосновениям, которые прервались, стоило убедиться, что со мной все в порядке.

Стараясь не смотреть ей в глаза, я спросил:

– Как ты тут оказалась?

Включилась «госпожа Аверре». Отступив на короткий шаг, она изогнула тонко очерченную бровь и тихонько хмыкнула.

– Ты хоть знаешь, где «тут»?

Вопрос подтолкнул заново осмотреть комнату, похожую на лазарет: сверкающие полы, изящные изгибы панелей, безукоризненная чистота на каждой поверхности. И все это в знакомой золотисто-белой гамме, так обожаемой самой Эйтн.

– Твой корабль? – Облегчение на пару с растерянностью оглушали не хуже шоковой дубинки. – Но… как ты сумела вырваться из дома?

Эйтн улыбнулась.

– А о том, как я тебя вытащила, ты спросить не хочешь?

Я поерзал на месте, но все же наскреб силы, чтобы не отвести глаза снова. На самом деле до жути хотелось смотреть на нее. Только на нее. Одну. И никогда больше не отворачиваться. И даже не отходить.

– Честно говоря, я все еще не уверен, что это не предсмертная галлюцинация.

Тихий музыкальный смешок и мед во взгляде сыграли отвлекающим фактором, не позволившим заметить легкого тычка в плечо.

– Ай, – тихо выдохнул я, просто чтоб подыграть.

Улыбка Эйтн стала самую малость шире. И неожиданно теплее. Притом настолько, что я всерьез начал беспокоиться, не брежу ли.

Сердце ускорило бег, дыхание затруднилось и жар, опаливший щеки и уши, волной прокатился вниз до самых кончиков пальцев. В груди сделалось тесно. Но вместо того чтобы обеспокоиться собственным здоровьем, я лишь протянул руку и переплел свои холодные длинные пальцы с маленькими и теплыми пальчиками Эйтн. При этом, ни на мгновение не прекращая зрительного контакта.

Мне было страшно. Пожалуй, как никогда в жизни.

Тем не менее я позволил себе еще одну маленькую вольность и, все так же заглядывая в дурманящие глаза напротив, притянул девушку к себе.

В этот момент могло произойти что угодно. Она могла оттолкнуть меня. Могла разозлиться. Даже ударить.

Но ничего подобного не случилось.

Продолжая с тем же любопытством и теплотой вглядываться в мои собственные глаза, Эйтн, изумив, наверное, нас обоих, наклонилась и коснулась своими нежнейшими губами моих сухих и потрескавшихся.

Вкус этого поцелуя я не забуду никогда.

Да, сам поцелуй был неуместен и, если уж оставаться откровенным до конца, не очень умел. Но за все свои двадцать лет я не испытывал ничего более опьяняющего и вместе с тем вызывающего желание жить дальше. И бороться. За то, чтоб это никогда не прекращалось.

Когда Эйтн отстранилась, позволив нам обоим перевести дух, я пообещал:

– Я сниму с тебя эту штуку.

Она сначала нахмурилась, видно, не сообразив, что я имел в виду, но, как только догадалась, коснулась кончиками пальцев полупрозрачной ленты на своей шее и моментально закрылась.