Роман Тихонов – Приручить айсберг (страница 2)
— Я умею ходить там, где нужно, — ответила она, высвобождая руку. — Или ты предлагаешь мне поменять туфли на берцы?
Он усмехнулся, и эта усмешка была уже менее злой.
— Носи свои шпильки. Мне даже нравится смотреть, как ты мучаешься. Довольно забавно.
Он развернулся и пошёл обратно к бытовке, бросив через плечо:
— Если хочешь посмотреть на строительство — не мешайся под ногами. Стой там, где я скажу. И не трогай ничего. Ясно?
— Ясно, — ответила она, хотя в душе горело желание возразить, что она имеет право трогать всё, что связано с её проектом.
Но она промолчала. Потому что, когда он стоял так близко и держал её за руку, она вдруг перестала думать о бетоне и арматуре. Она думала только о том, как сильно бьётся её сердце.
II
Она приехала на объект в пятый раз за неделю. И каждый раз он встречал её одним и тем же хмурым взглядом, но теперь в нём не было прежней злости — скорее усталая покорность. Он уже привык, что эта женщина в идеальных костюмах будет торчать у него под ногами, сверяя чертежи с реальностью.
Но в этот день погода решила внести свои коррективы.
Ева вышла из машины как раз в тот момент, когда небо разверзлось. Ливень обрушился на стройплощадку с такой силой, что она на мгновение ослепла. Вода залила глаза, размазывая тушь, мгновенно промочила пиджак до нитки. Она попыталась добежать до бытовки, но шпильки скользили по мокрой глине, и она поняла, что сейчас просто рухнет в грязь.
— Стоять! — раздался его голос откуда-то сбоку.
Она не успела понять, что происходит, как её накрыли тёмным брезентом, а сильная рука схватила за талию и буквально затащила под навес строительной вышки.
— Ты совсем дура? — прохрипел Виктор, встряхивая мокрые волосы. Он стоял перед ней — мокрый, злой, с каской набекрень. — Не видишь, что ливень? Зачем ты приехала?
Она вытерла лицо ладонью и посмотрела на него. Сейчас она выглядела жалко — волосы растрепались, тушь потекла, костюм превратился в мокрую тряпку. Внутри неё поднималась обида. Она так старалась быть профессиональной, а выглядела как нашкодившая девочка.
— Я хотела посмотреть заливку этажа, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сегодня критический день, я должна быть здесь.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом фыркнул, снял с себя мокрую куртку (которая, впрочем, тоже была мокрой) и с силой накинул ей на плечи. Держа за талию, он проводил ее до бытовки.
— Сиди здесь, — приказал он. — Я сейчас.
Он исчез за завесой дождя и вернулся через минуту с термосом в руках. Внутри он заставил её сесть на стул, сам налил горячий чай и сунул кружку ей в руки.
Ева смотрела на него с изумлением. Этот человек, который вчера орал на рабочего за небрежную сварку, сейчас заваривал ей чай. Неужели он умеет быть... добрым?
Она не заметила, что смотрит на него слишком долго, пока он не поднял голову.
— Что? — спросил он резко. — Чай не нравится?
— Нет, — тихо сказала она. — Ты... не обязан был.
Он сел напротив, снял каску и откинулся на спинку стула. Без каски он казался моложе, хотя седые виски выдавали возраст. Он устало потёр переносицу.
— Слушай, Ева, — сказал он, и впервые назвал её по имени. — Я понимаю, что это твой проект. И я понимаю, что ты хочешь контролировать всё. Но стройка — это не чертёж. Здесь люди могут ошибаться, здесь погода может помешать, здесь всё идёт не по плану. Если ты будешь так переживать, ты сойдёшь с ума раньше, чем мы достроим третий этаж.
Она хотела возразить, но закрыла рот. Потому что он говорил правду. Каждую ночь она не спала, думая о том, что где-то могли сэкономить на арматуре или нарушить угол. Она не доверяла никому, даже ему.
— Я не могу иначе, — призналась она тихо. — Всю жизнь я доказывала, что способна на что-то большее, чем маленькие домики. А теперь, когда у меня есть этот шанс... я боюсь, что всё рухнет. И не потому, что я ошиблась в расчётах, а потому что кто-то решит, что это неважно.
Виктор смотрел на неё в упор. В его взгляде промелькнуло что-то — не жалость, нет, скорее понимание.
— Твой отец — Сергей Петровский, да? Тот самый, который построил полгорода?
Она кивнула, чувствуя, как краснеет.
— Я знаю его, — сказал Виктор. — Мы работали с ним лет десять назад. Он не принимал ничьих советов. Требовал, чтобы всё было по его чертежам, даже если это было невозможно. Я тогда с ним разругался и ушёл с объекта.
Она замерла. Она знала эту историю — отец часто рассказывал, как один упрямый прораб отказался работать, потому что не мог воплотить его замысел.
— Так это был ты? — выдохнула она.
Он усмехнулся — той самой кривой усмешкой, от которой у неё мурашки по коже.
— Да, я. И знаешь, я тогда понял одну вещь. Твой отец был талантлив, но он был тираном. Он не давал своим людям дышать. И я поклялся, что больше никогда не буду работать с архитекторами, которые считают себя богами.
Ева почувствовала, как внутри всё сжалось. Вот оно — его истинное отношение к ней. Он видел в ней отражение отца, его заносчивость, его требовательность.
— Я не он, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я не требую невозможного. Я прошу только того, что могу доказать расчётами. Я приезжаю сюда не для того, чтобы тобой командовать. Я приезжаю, чтобы учиться.
Он удивлённо поднял бровь. Похоже, такого ответа он не ожидал.
— Учиться? — переспросил он. — Чему?
— Тому, как все выглядит в реальности, а не на бумаге. Тому, как люди строят. Тому, как ты управляешь этим хаосом. — Она обвела рукой вокруг, имея в виду площадку. — Я всё это время жила в бумажном мире. Мне нужно увидеть настоящую жизнь.
Он молчал долго. Дождь барабанил по крыше бытовки, создавая уютную изоляцию. Они сидели друг напротив друга, разделённые только столом, но между ними словно возникло что-то новое — хрупкое, непонятное.
Наконец он сказал:
— Ладно. Учись. Но если ещё раз приедешь в таких туфлях в ливень — я выгоню тебя с площадки. Поняла?
Она улыбнулась. Впервые за всё время — искренне, без напряжения.
— Поняла.
Он протянул руку и смахнул с её щеки размазанную тушь. Жест был быстрым, почти неуловимым. Его шершавые пальцы коснулись её кожи. Внутри что-то дрогнуло.
Он отдёрнул руку, будто обжёгся, и резко встал.
— Чай допивай. Я пошёл проверять обходные пути, чтобы нас не затопило.
Он вышел, оставив её одну. Ева обхватила кружку ладонями и прижала к груди. Он был грубым, резким и непробиваемым. Но она только что увидела в нём то, что прятал под слоем бетона и цинизма. Человека, который умеет заботиться. Который помнит обиды, но умеет прощать.
Она закрыла глаза и позволила себе на мгновение представить, как бы это было — если бы он остался. Если бы он подошёл ближе. Если бы его руки коснулись её не для того, чтобы смахнуть тушь, а для чего-то другого.
Она открыла глаза и отогнала эту мысль. Это просто стройка. Просто работа. Просто мужчина с тяжёлым характером.
Но почему-то она уже знала, что завтра приедет снова. И послезавтра. И в любой дождь.
Она приезжала каждый день. Это стало ритуалом, от которого она не могла отказаться, даже когда в офисе накапливались горы бумаг. Ева ловила себя на том, что просыпается утром с мыслью:
Она стала одеваться иначе. Костюмы остались строгими, но теперь она выбирала более практичные туфли. Она приносила с собой блокнот и часами стояла в стороне, делая пометки, но на самом деле она смотрела на него.
Виктор не замечал этого — или делал вид, что не замечает. Он носился по объекту, как вихрь: отдавал команды рабочим, проверял сварные швы, ругался с поставщиками, спорил с геодезистами. Он был везде одновременно. Ева видела, как его руки — эти грубые, мозолистые руки — касались металла с невероятной нежностью, будто он проверял пульс своего стального пациента. Она видела, как он наклонялся к чертежам, и на его висках проступала седина, которую он никогда не закрашивал. Она видела, как он пил кофе из грязной кружки и как хмурился, когда что-то шло не по плану.
И в какой-то момент она поняла, что знает его привычки лучше, чем свои собственные.
Он приезжал на площадку рано утром. Первым делом обходил весь объект — от фундамента до последней балки, — проверяя, что никто не напортачил за ночь. В восемь он завтракал прямо в бытовке, обычно бутербродами, которые ему приносила пожилая уборщица. В полдень он злился больше всего — солнце стояло в зените, и бетон нагревался так, что даже через перчатки жгло руки. После обеда он становился чуть спокойнее, особенно если заливка шла по графику. А ближе к вечеру, когда бригады начинали сворачиваться, он оставался один и просто стоял в центре будущего здания, глядя на небо.
Она подглядела это случайно. Задержалась в какой-то вечер допоздна, делая вид, что изучает арматурные каркасы, а на самом деле ждала, когда он уйдёт. Но он не уходил. Он стоял посреди площадки, в каске на затылке, и смотрел на закат. Солнце окрашивало его лицо в тёплый золотой свет, делая его почти красивым.
Она замерла, прячась за бетонным блоком. Что он там видит? О чём думает? Он выглядел таким... одиноким.
Она хотела подойти. Задать вопрос. Сказать что-то, что разорвёт эту тишину. Но вместо этого она развернулась и ушла, потому что боялась нарушить момент, который ей не принадлежал.