Роман Суворов – Синий Звон (страница 1)
Роман Суворов
Синий Звон
ПРОЛОГ
Пётр Игнатьевич Кистенёв, человек хоть и молодой, но весьма тучный, в совершенно расстроенных чувствах стоял посреди больничного коридора с остекленевшими глазами и смотрел куда-то в потолок.
– Да нет! – сотрясался он от внутреннего гнева. – Быть того не может! Что значит «не больше месяца Вам осталось»? Недоучки! Коновалы! Да ей-богу, лучше бы я обратился к деревенской знахарке!
– А что это у нас тут неизлечимо больные пациенты по коридорам бродят? – безразличным тоном в никуда бросила проходящая мимо старуха-санитарка, не замедляя шага.
Кистенёв спал с лица, добрёл до подоконника и, ухватившись за него, закрыл глаза. Его лицо начало наливаться дурной кровью, и вот уже через пару мгновений Пётр Игнатьевич яростно взревел:
– Да что у вас здесь творится! Понабрали ведьм! Я! Да я же вас! Да вы!..
Так и не придумав, что же, собственно, он сделает, толстяк что есть сил бросился в сторону выхода. Он не помнил, ни как спустился с лестницы, ни как нёсся, не видя никого на своём пути, ни как расступались крутившие ему вслед у виска прохожие, ни как извозчик, в последний момент осадив свою клячу, обложил его такими забористыми крестьянскими матюгами, что им позавидовал бы любой учитель изящной словесности, услышавший эту витиеватую тираду. С трудом пришёл в себя на бульваре, когда уже не осталось никаких сил мчаться дальше.
Хрипло дышавший, как старый загнанный кобель, Кистенёв грузно упал на подвернувшуюся ему скамью, закатил глаза и начал усиленно обмахивать обеими руками красное, покрытое крупной испариной лицо, надувая щёки и шумно выпуская воздух сквозь сложенные в трубочку губы. Наконец, немного отдышавшись, дородный господин начал оглядываться, пытаясь понять, куда же он попал: вот бульвар, по нему тянут лязгающую на стыках рельс конку две понурые клячи, едва переставляющие копыта; вот высокий дом, этажей как бы и не в пять, весёлого голубенького цвета, с фасадом, изукрашенном гипсовыми зверями, лесовиками и прочей нечистью; вот – на вид древний, как сама Москва, вросший в землю, покосившийся длинный постоялый двор, явно поставленный тут ещё до пожара, а чуть дальше – бликующий рябью на ярком солнце длинный пруд, разбивающий бульвар надвое.
– Это как я до Чистых прудов добежать умудрился-то?! – изумлённо воскликнул Кистенёв.
Пётр Игнатьевич откинулся на спинку скамьи, и чем больше возвращалась к нему ясность мысли, тем всё сильнее и сильнее чувствовал он тоскливое отчаяние. Взгляд его начал машинально скользить по вывескам: «Свежая выпечка»; «Салон дамского платья Блиновой»; «Нотариальная контора Красновского»; «Ресторация»; «Общество чародейских искусств мадам Изабеллы»; «Театр ’Предшественник’».
– А если допустить, что доктор прав? – начал рассуждать Кистенёв, неосознанно отбивая ладонью по колену рваный ритм. – Если он прав, то дело всей семьи, дело рода, всё, что столетиями сохранялось, береглось, – оно завершится на мне и пойдёт прахом? Что делать? О, если бы у меня было время!
Кистенёв в отчаянии зажмурился. Глубоко вдохнул, чувствуя, как неритмично бьётся подведшее сердце, потом открыл глаза, и его взгляд непроизвольно остановился на вывеске «Нотариальная контора».
– Нотариус! Надо составить завещание! – решил он.
Однако проблеск надежды вновь сменился сумерками отчаянья. Увы, но Кистенёвы, жившие бирюками в отдалённом поместье, никаких родственных связей отродясь не поддерживали. Даже если и были у них какие дальние кузены – седьмая вода на киселе, – кто мог гарантировать, что неожиданно свалившееся поместье и состояние не будут вмиг спущены светским кутилой или розданы содержанкам, каким-нибудь погрязшим в долгах стареющим ловеласом.
– Что же до нашего семейного дела, – тягостно размышлял Пётр Игнатьевич, – свались оно на плечи неподготовленному человеку, будь даже оно ему по силам: запорет! Как пить дать – запорет! Нет уж, раз так вышло, никаким родственникам доверить всё это я никак не могу. Решено! Отпишу всё церкви! С наиподробнейшими инструкциями. Уж кто-кто, а святоши точно не разбазарят, не упустят, а главное – совершенно точно выдюжат. Вон, хоть тот же отец Игорь – ему наше дело точно по плечу, по статусу, да и, несомненно, знает он, чем именно занимались поколения Кистенёвых. Быть может, в общих чертах, без особых деталей, но представление обо всём, что мы храним, он имеет.
Определившийся Кистенёв резво встал со скамейки и с деловитым лицом решительно зашагал в сторону нотариальной конторы. Трость его сердито постукивала по брусчатке, а в голове складывались примерные формулировки будущего завещания.
Вот уже час как сидел Пётр Игнатьевич в тесном, наполненном конторской пылью коридоре присутствия и ждал своей очереди. Прямо перед ним в дверь кабинета прошмыгнула старушка – хоть и опрятная, но вся будто битая молью. По всему видать, явно была она из захудалых, давно разорившихся дворян, живших с перезаложенных остатков некогда процветавших поместий, а то и вовсе мещанкою, предоставляющей углы оставшейся от покойного мужа квартиры за мелкую плату всяким разночинцам и студентам. Судя по шамкающим из-за двери глухим обрывкам диалога, всё никак не могла она утрясти очередные правки в своё писаное-переписанное завещание в соответствии с новыми мнимыми обидами или столь же воображаемыми вежествами.
Наконец, когда тягостная решимость Кистенёва уже начала подходить к концу, старуха покинула кабинет.
– Здравствуйте, милейший! – произнёс толстяк, протискиваясь в дверь с медной табличкой «Лев Михайлович Красновский. Нотариус».
Худощавый старик с яркими, будто ледяными глазами, сидевший за высоким пыльным резным столом работы как бы не позапрошлого века, оторвался от изучения бумаг и посмотрел на посетителя поверх пенсне.
– И Вам, сударь, доброго здоровья! – ответил он с легчайшим акцентом, будто немного выстреливая согласные и протягивая гласные, что выдавало в нём уроженца то ли Эстляндской губернии, а может быть, Великого Княжества Финляндского. – Проходите, присаживайтесь.
– Да какое там здоровье, – печально вздохнул Пётр Игнатьевич, располагаясь в не очень удобном для его комплекции посетительском кресле. – Собственно, по этому скорбному поводу я и посетил ваше прекрасное заведение. – Тут Пётр Игнатьевич сделал паузу. Оглядел потемневшую от времени обстановку. Краем глаза увидел шмыгнувшего за шкаф домовика. Обратил внимание на выцветшее канотье, висящее на вешалке у двери и более уместное в каком-нибудь южном городе. Повернул голову в сторону пыльного, выходящего на зелень бульвара узкого окна, провёл рукой по начавшему дрожать лицу и продолжил: – Дело в том, что не далее как пару часов назад доктор поставил мне неутешительный диагноз и времени отвёл в лучшем случае месяц. – Тут Кистенёв развёл руками.
– Очень Вам соболезную. И понимаю, как Вам сейчас тяжко, – изобразил профессиональное сочувствие Красновский. – Видимо, в этой связи вы решили закрепить на бумаге последнюю волю?
– Совершенно верно.
– Ну что же. Не будем тратить время. – Красновский деловитым жестом поправил рукава твидового сюртука и достал из стопки лист чистой бумаги. – Начнём-с!
– Итак. Первое и главное – поместье Лютичево в Н-ском уезде Московского генерал-губернаторства, – начал Пётр Игнатьевич. – Ещё мой батюшка сказал бы «при нём сельцо и полторы тысячи душ, но увы», – тут помещик развёл руками, а нотариус сделал как бы понимающее лицо…
Более часа скрипел Лев Михайлович пером, уточняя подробности, порой зачёркивая что-то, и вот, наконец, документ на трёх четвертных листах был окончательно готов.
– Прочтите всё и проверьте, уважаемый, – протянул бумаги нотариус. По окончании, когда Пётр Игнатьевич просмотрел черновик, Красновский вызвал зашуганного, подслеповатого длинноухого письмоводителя и попросил Петра Игнатьевича в ожидании, пока документ не перепишут начисто, прогуляться не более часу по бульварам.
Кистенёв покинул контору и прогулочным шагом сделал несколько кругов под липами у старого пруда. Потом наскоро отобедал в ресторации, несмотря на то что кусок никак не лез в горло. Покормил наглых уток кусочками свежего хлеба, которые он отщипывал от оставшейся после трапезы горбушки. Некоторое время постоял, всматриваясь в стоячие серо-бурые воды пруда в попытке разглядеть почудившиеся в глубине блестящие формы русалки. А по прошествии, пожалуй, даже двух часов, вернулся к Красновскому.
На его счастье, в этот раз в конторе никого не было, и Пётр Игнатьевич сразу же, устроившись в уже привычном кресле, прочёл протянутую ему Львом Михайловичем чистовую грамоту. Завещание было выполнено ровной округлой каллиграфией писарского почерка, с положенными старорежимными завитками, на гербовой бумаге с хищными государственными регалиями и сургучной печатью.
– Всё верно, – печально вздохнул Кистенёв и скрипнул пером, оставляя размашистую роспись в указанном месте.