Роман Суржиков – Тень Великого Древа (страница 13)
– Гной-ганта, я первым нашел белого волка. Он кинулся с мечом, а я его плетью – рука долой, уже не боец. Тут налетели другие – я их так и так. Накрошил десяток, не меньше! А когда повернулся к этому шакалу, он уже сдох. Сам себя зарезал!
– Я велел взять его живьем. Ты не исполнил приказ.
– Как это? Гной-ганта, он же сам! А я все как надо!..
Пауль встал на труп Лиллидея, сделавшись на голову выше. Сказал громко, но ровно, без крика:
– Если я даю приказ, вы исполняете его в точности. Если говорю взять живьем, вы приводите живого. Это не сложно.
Одна Аланис успела заметить – да и то лишь потому, что ждала подобного. Коротким, быстрым движением Пауль метнул невидимую плеть. Тот шаван, что убил Лиллидея, даже не сразу понял. Его вооруженная рука вдруг повисла, перебитая в плече. Вдохом позже боль достигла сознания.
Перекрывая ор шавана, Пауль произнес:
– Если отрубить человеку правую, он может держать нож в левой. Чтобы этого не случилось…
Свист повторился. Вторая рука шавана повисла, как хлыст. Крик стал почти нестерпимым, но голос Пауля звучал мощнее:
– Вот что значит – взять живьем. Кто не понимает этого, тот не достоин. Сдай Перст!
Кнут отнял Предмет и погнал калеку прочь. Вой продолжал звучать, пока расстояние не скрыло его.
Тогда Пауль повернулся к пленным. Их была без малого сотня. Многие ранены, оглушены, избиты, некоторые почти без сознания. Но были и здоровые, своею волей сдавшиеся в плен.
– Хотите жить? – спросил Гной-ганта.
Один из кайров поднял залитое кровью лицо, пожевал слюну и харкнул под ноги Паулю.
Мушки Вечности были наготове, одно движение – и кайр отправится в идову тьму, следом за Мораном и Беккой. Но Пауль только повторил:
– Я спрашиваю: хотите жить?!
Другой кайр плюнул ему в ноги и выкрикнул:
– Слава Агате!
За ним отдалось эхо:
– Слава Агате!.. Слава… слава!..
Кричали все до единого. Серые от кровопотери, поломанные, изрубленные, теряющие сознание. Кричали во весь дух, в полную силу легких. Кто мог, поднимался с колен.
– Слава Ориджину!
Все знали, что это – последние слова, других не будет. На лицах, измученных болью, проступала… радость.
– Слава Первой Зиме! Слава Агате!
В глазах у Аланис поплыло от слез.
Зато Пауль и Муха смотрели внимательно, зорко.
– Вон тот, – сказал Пауль.
– И тот, в заднем ряду, – добавил Муха. – И еще крайний справа.
Трех северян отделили от группы. Они выделялись отсутствием света в глазах. Они все еще боялись умереть.
– Этих допросить, узнать все, – велел Гной-ганта. – Остальные… бегите!
Никто не тронулся с места.
– Там Холливел, – сказал Пауль. – Кто добежит до реки – останется жив.
– Слава Агате! – ответили пленные.
– Чара, – сказал Пауль.
Лучница вышла вперед.
– Северяне, проклятые волки. Вы топтали мою родину веками, захватывали, грабили. Я бы всех вас убила сама. Но моим ученикам нужна тренировка.
Ханиды из ее отряда охотно подняли Персты.
– Я дам двадцать вдохов форы, потом прикажу открыть огонь. Бегите к реке. Кто добежит живым, в того не стреляем.
Аланис не выдержала:
– Да отпустите же их, тьма сожри!
Чара сказала:
– Раз.
Потом сказала:
– Два.
Потом:
– Три…
Никто не шевелился. Лишь те, кто стоял, протянули руки друзьям, помогли подняться.
– Семь, – сказала Чара, – восемь.
Один из них смотрел на Аланис, это было хуже всего. Так, будто она виновата… Будто она и вправду… Будто… Тьма!
– Десять, – сказала Чара.
Потом сказала:
– Одиннадцать.
Ханиды переглядывались, распределяя цели. А тот кайр все смотрел на Аланис, и она чувствовала змей в своем лоне и яд, и тлен, и все… Поглядела бы в зеркало, но нет его, есть только глаза кайра. В них ясно, смертельно ясно виделось отражение. Кем она стала теперь…
– Шестнадцать, – сказала Чара, и северянин выкрикнул:
– Слава Агате!
– Семнадцать.
– Слава Первой Зиме! – подхватили все.
– Восемнадцать.
– Слава Ориджину! – как на параде, хором.
– Девятнадцать…
– Слава Агате! – закричала Аланис Альмера, давясь слезами. – Слава Агате! Слава…
– Двадцать, – сказала Чара. – Огонь.
Большой темный рубин красуется на перстне. Аланис нашла его в шкатулке с драгоценностями в своем шатре. Он напоминал другой, подаренный отцом. Тот перстень был на ее пальце, когда бежала из Эвергарда. Потом отдала его случайному путнику в оплату за лошадей… И вот на ее руке новый, похожий на тот.
Пока Пауль говорит, она разглядывает свою ладонь. Длинные тонкие пальцы, бархатистая кожа, блестящие перламутром ноготки. Массивный рубин подчеркивает изящество ладони. Она думает: вот почему я всегда любила крупные камни. Она старается вспомнить: что еще я любила всегда? Какою была? Из чего состояла? Какими нитками можно сшить себя воедино?..
Пауль говорит, и все, кроме Аланис, слушают его, затаив дыхание. Он говорит кратко, добавляя веса словам: