Роман Суржиков – Стрела, монета, искра (страница 22)
На соседней странице красовался портрет другого вельможи, и он составлял разительный контраст с улыбчивым Виттором. Все черты человека на гравюре были пропитаны надменностью: неестественно ровная осанка, холодный взгляд в сторону и вдаль, задранный подбородок, орлиный нос, холеная бородка, даже плащ, перекинутый через сгиб руки. На плаще различался герб вельможи – крепостная башня на фоне заходящего солнца. Этого человека Мира не знала в лицо и нашла в тексте его имя и титул: Айден, герцог Альмера, советник двух императоров. Что может объединять его с Виттором Шейландом, кто поместил на соседние страницы столь непохожих людей?
«Верные соратники владыки» – так говорил о них автор книги. На памятном заседании Палаты, где император Адриан заявил о своих колоссальных планах на будущее, два землеправителя горячо поддержали его. Ими были граф Виттор Шейланд и герцог Айден Альмера.
Мира слегка нахмурилась, стараясь прочесть меж строк недосказанное. Конечно, книга была полна лестных слов о владыке, графе Витторе и герцоге Айдене. Иначе и быть не могло: о высшей знати в книгах пишут либо хорошее, либо ничего. Однако, если вдуматься глубже, выходило, что из тринадцати Великих домов, правящих землями империи, великий план владыки поддержали только два! Ни Южный Путь и Литленд – ближайшие соседи Короны, ни Надежда – золотоносное центральное герцогство, ни Ориджин – верный клинок императоров на протяжении двухсот лет – никто из них не упоминался в числе «соратников владыки». Выходило, что одиннадцать из тринадцати Великих домов не пришли в восторг от идеи связать империю рельсовыми дорогами. Интересно, почему?
Поезд шел, скользя по рельсам мягкими колесами. За окном возникали и исчезали деревни, города, замки; равнины сменялись холмами, холмы – озерами. Реки, извиваясь, то придвигались к дороге, то откатывались, то проныривали прямо под рельсами, и поезд пересекал их по невидимым из окна мостам… Картины сменялись так быстро и часто, что Мира не успевала всмотреться и запомнить. Однако само течение просторов за стеклом, ощущение громадного расстояния, пройденного и покоренного, успокаивало ее. Поезд шел, и Мира чувствовала себя живой. Обе ночи в вагоне она крепко проспала.
Утром третьего дня, точно согласуясь с расчетами Миры, поезд въехал в Фаунтерру – столицу империи Полари, старейший и величайший город подлунного мира.
Города, деревни, почтовые станции, гостиницы, леса, поля… Все, увиденное за прошедший месяц, переполнило память, спуталось в пеструю неразбериху. Девушка обнаружила, что не в силах воспринять еще один город. Карета везла Миру столичными улицами, она смотрела в окно, безразличный взгляд скользил по домам, площадям, скульптурам, башням. Город был огромен, и Мире не удавалось разглядеть его лицо. Одно приметилось отчетливо: здесь очень много башен.
– Зачем столько, миледи?..
– У столичной знати, дитя мое, есть традиция: пристраивать башни к своим домам. Над ними поднимают флаги или крепят жестяные гербы, чтобы жилище вельможи было заметно издали. Потому Фаунтерру и зовут Городом Трехсот Башен.
Особняк, куда привез Миру экипаж, также был украшен вышкой. Дом располагался сразу по двум сторонам улицы: на одной стороне – хозяйственное строение с конюшней и жилищем для слуг, на другой – трехэтажный господский особняк с пристроенной к нему стофутовой башней. Окрашенная в зеленый цвет Нортвудов, она выделялась к тому же необычной трехгранной формой. Арочный мостик, связывающий строения, проходил прямо над улицей.
– Мой дом знает каждая собака! – похвалилась графиня. – Когда хотят указать дорогу, говорят: «От дома Сибил иди туда-то…»
Их ожидали слуги и стражники: два десятка человек выстроились в главной зале приветствовать хозяйку. Графиня сочла нужным сперва осмотреть дом, затем похвалила слуг за чистоту и порядок, раздала каждому по монетке. Она представила челяди Миру, назвав ее «моя дорогая дочь Глория». Никто не выказал удивления: очевидно, настоящая Глория не бывала в столице.
Мире выделили комнату на втором этаже. Она села на подоконник, устремив взгляд на улицу. Непрерывной струйкой текли люди, прокатывали телеги и экипажи, грохотали всадники. Люди носили непривычные наряды – остроносые башмаки, аккуратные темные сюртуки, рубахи с белоснежными манжетами и воротами. Упряжные кони были огромны и могучи, как быки. Всадники носили на боках тонкие шпаги вместо мечей, никакой брони – даже кожи, никаких гербов на груди или предплечье. Здесь было странно – совсем не так, как на Севере, даже пахло иначе: цветением, влагой, штукатуркой, смолой, но не навозом или помоями.
Однако в голове у Миры все же не укладывалось: я в столице?.. Какова она – Фаунтерра?.. Не вижу, не чувствую…
Вечером к леди Сибил пожаловал гость. Пышные усы, округлые щеки и чуть вздернутый нос придавали этому мужчине вид довольного жизнью котяры. Он был представлен Мире:
– Лорд Кларенс Мадлен Фиона рода Людмилы, управитель императорских конюшен.
Встретив графиню, Кларенс обнял ее и поцеловал прямо в губы. Мира ожидала, что сейчас он будет поколочен и выброшен из дому, однако леди Сибил почему-то пригласила нахала к столу. Тот уселся возле графини, по-хозяйски приобнял ее за плечи и стал грубовато любезничать:
– Львица моя, что же ты пропадала так долго на своем севере? Не верю, что там есть кто-то получше меня! Однако ты похорошела – стала еще молочней и еще вкуснее. Ты выглядишь как лакомство!
Леди Сибил щурилась и сладко улыбалась. Мира заметила, что графиня и Кларенс спешат скорее покончить с трапезой. Девушке сделалось неловко. Она перебила аппетит парой ложек салата и сбежала из-за стола, успев однако услышать вслед:
– Какое хмурое дитя… Вовсе на тебя не похожа! Видать, в отца пошла.
Она разыскала Вандена – одного из двух рыцарей, что сопровождали графиню в дороге и успели кое-как познакомиться с Мирой.
– Скажите, сир, этот лорд Кларенс… он… ну… в каких он отношениях с леди Сибил? Не знаете ли?
– Всякий знает, миледи. Императорский конюший – альтер графини.
– Альтер?! – поразилась Мира.
– Верно, миледи.
Надо же!
Священное писание допускает, что дама может находиться в связи с несколькими мужчинами. «Жизнь женщины – слишком большая ценность, чтобы безраздельно вверить ее заботам одного лишь мужчины», – так, кажется, говорила Праматерь Софья. Однако прошло семнадцать веков! Север давно забыл традиции многомужества. Мужская ревность оказалась сильнее духовных заветов, северные лорды привыкли считать женщин своею собственностью. Лишь в любовных книжонках о богатой страстями столичной жизни Мире встречалось это словечко – альтер, а также симметричное ему – альтесса. Они казались такой же романической выдумкой, как серенады под окнами и поединки за благосклонность дамы.
– Ванден, а разве мой… э-э-э…. – У нее не повернулся язык назвать графа Элиаса Нортвуда своим отцом. – Разве его милость не имеет ничего против таких отношений?
– С чего бы ему быть против, миледи? Его милость давно уж охладел к женщинам, а графиня полна сил. Так оно и ему спокойнее, и ей приятно.
– Пожалуй…
Альтер – подумать только!
И вот тогда Мира с полной ясностью осознала, что прибыла в столицу.
Монета
Люди стали попадаться им навстречу за день пути до Излучины, и шли тем гуще, чем ближе был город. Излучина, стоящая в изгибе полноводного Ханая, держала единственную паромную переправу на сотню миль. Пересечь Ханай – глубокий до черноты, своенравный, бурлящий водоворотами – задача не из легких, и не диво, что Излучинская переправа всегда пользовалась спросом. Странно было другое: люди во множестве шли от города, и почти никто – к нему. Хармон Паула стал присматриваться.
Многие шли своими ногами, кое-кто ехал верхом, совсем уж редкие счастливцы катили на телегах. Все везли поклажу: в телегах громоздились мешки, пешие несли за плечами котомки, у конных к седлам были приторочены порою самые неожиданные предметы: кувшин или сковорода, бронзовый светильник на полдюжины свечей, пара лаковых башмаков. Кто-то вез в телеге гончарный круг, у кого-то гоготали гуси, перегибали шеи через борт. Люди выглядели неопытными путниками: кто уже натер ногу и прихрамывал, кто расселся на отдых прямо в придорожной пыли. По всем признакам, были это горожане, отчего-то покинувшие дома, прихватив с собою все ценное. Хармону это крепко не понравилось.
Он стал выспрашивать: кто такие? Откуда? Куда? Почему?
Шли кто куда: иные в Альмеру, иные вниз по Ханаю, к столице; те собирались на север, в Южный Путь и даже в Нортвуд, а эти и вовсе затруднялись сказать, куда идут. Бывали среди них излучинцы, но мало; большинство путников шли из Ниара – города за рекой, в паре дней пути от Излучины. Почему шли?
– Как – почему? А ты не слыхал? В Ниаре мор!
Вот это да. Ну и новость! Тьма бы сожрала такие новости.
Хармон переспросил – мол, какой мор? Давно ли? Что делают?
– Сизый мор. Половина луны, как начался. Что делают?.. А что же с ним сделаешь!
Тут пришлось уточнить. Просто жизненно необходимо уточнить.
– А в Излучину мор уже пришел?
– Да вроде нет… Пока не слыхали.
– Зачем же тогда уходите?
– От беды подальше.
Это верно: держи счастье в кармане, а беду – за горами. Хармон призадумался и даже привлек к размышлениям Снайпа и Луизу, как самых здравомыслящих из его свиты. Глядя с одной стороны, Излучину стоило бы обойти. Может, в ней пока и нет больных, но рано или поздно кто-нибудь из людского потока принесет на себе сизую смерть, и в тот день хотелось бы очутиться от Излучины как можно дальше. А если смотреть с другого конца, то объехать город не так и просто: придется сделать крюк дней в десять и заплатить втридорога за переправу в Южном Пути. И еще. Путешествуя по стране, Хармон поддерживал связь со своими покупателями – недаром он обучался грамоте. Имелись четыре гостиницы на излюбленном Хармоном пути, в которых он неизменно останавливался. Иногда в этих гостиницах его ожидали письма: нужно то; разыщи мне, любезный, вот это. За такие, запрошенные письмом товары благородные покупатели платили особенно щедро. Одна из четырех гостиниц, как назло, располагалась в Излучине.